~Шиповник~
Часть третья

Мировой судья, который сопровождал меня, был очень болтлив и не говорил ни слова по-французски. Он рассказал мне, что был каменотесом, прежде чем надеть форму мирового судьи, но его патриотизм поставил его на это место. Я не сказал ему ни слова, и он все время говорил.
Наконец я прибыл к себе и с удовольствием обнял мою жену, которая, верила, что я ускользнул и, увидев меня, заплакала. Я делал вид, что не заметил этого перед свидетелями, и я говорил спокойно, мне удалось её успокоить.
Мой каменотес желал составить небольшой протокол, чтобы вручить меня двум жандармам, которые должны были охранять меня, но он не знал, как это делать. Я ему продиктовал, и он вытеснял мое терпение, невероятным содержанием, которым он писал. Оба жандарма, которые ко мне были приставлены, были смелыми людьми, которых казалось, действительно, тронуло мое положение. Они завели меня в квартиру и оставили меня наедине с моей супругой.
Моя жена, чтобы меня не огорчать, сохраняла спокойствие духа более, чем я сам. Я рассказал ей о своих приключениях с Гаде <…> я был мэром Парижа в его счастливые дни.
Мои коллеги собирались у меня и дарили мне свою дружбу. Некоторые из тех, что ластились ко мне в моменты милости, не нанесли мне визитов во время моей немилости. Меня это не удивило и не задело. Я не увидел аббата Грегуара. Я признаю, что это меня огорчило. Я любил его, мне казалось, что наши сердца соединены. Мне казалось, что мы проникнуты наиболее живыми чувствами дружбы. Я прощаю ему эту неблагодарность: я бы хотел простить ему его поведение в Конвенте. Я не приписываю ему эту его слабость.
Едва я узнал по рассказам наиболее заслуживающих доверие людей, обо всем том, что произошло днем 2 июня, как настойчиво стал требовать от моих коллег не возвращаться больше в Конвент в знак протеста против ужасных насильственных действий, которые имели место. Каждый день я повторял эти инстанции при тех, кто приходили меня видеть, а они приходили в большом количестве. Очевидно, - говорил я, - больше нет Конвента; он больше не един, его целостность была нарушена, все то, что было в нём уничтожено и наносит ущерб суверенитету народа.
Они поддержали всю эту правду, но не показывали этого своим поведением. Одни приходили в Ассамблею и не возвращались; эти не принимали никакого участия в обсуждениях; Когда те вставали, они садились. Казалось достаточным, что многие не говорят; некоторые думали, что нужно только протестовать; Равнина пугала, больше приближаясь к Горе.
Это поведение, следует согласиться, тех, кто всё потерял: лидеры монтаньяров подумали бы о том, что могут быть уничтожены. Большой удар, если он не имеет успеха, обычно ведет к потере тех, кто его предпринял, и 2 июня, поскольку он не имел полного успеха, обязательно должен быть их могилой. Но когда они увидели и слабость, и неспособность своих противников, они начали проектировать надежды. Сначала они действовали очень осторожно; они увлекли членов, которые были не из их партии в некоторые безразличные обсуждения, затем перешли к наиболее серьезным. Они оказали на них влияние до такой степени, что Конвент, казалось, существовал, как и прежде. Считаем только запрещенных несколько членов отдаленными, задержанными, которые не принимали участие в актах народного представительства. Тем не менее, заседания были регулярными.
Главным образом далеко в департаментах это мнение стало гибельным. Когда увидели, что члены, которые не принадлежат партии Горы, которая всегда пользовалась безупречной репутацией, приходили в Ассамблею, там беседовали или принимали какое-то участие, создавалось ощущение, что существует ещё одна Ассамблея. Принципы были, очевидно, противоположны этой идее, но принципы есть всегда что-то абстрактное; принципы не льстят множеству; и что сделают принципы против фактов!
К этому присоединяется уважение, необходимость общего пункта, центра сбора; то, что ведет вульгарность к этой столь разочаровывающей мысли, которая обижала и которая ещё обидит, тех, кто противится достижениям добра: лучше это, чем ничего.
Повстанческий дух департаментов был превосходен, он был общим. Уже давно департаменты должны жаловаться, и жаловались на превосходство Парижа. Париж был объектом особых привилегий. Исключительно в Париже изготавливались, с большим трудом, оборудования для наших армий, чтобы использовать руки бездельников. Именно парижским солдатам распределяли динарии республики, огромные суммы, чтобы они вступили в полк, в то время когда лишь единственная любовь к свободе вербовала граждан департаментов. Именно для Парижа хотели создать ополчение санкюлотов, оплаченное деньгами нации. Париж получал миллионы, чтобы оплачивать свои долги, покупать свое продовольствие. Департаменты не одобряли эти предпочтение; впрочем, они чувствовали постоянные оскорбления, нанесенные их депутатам, и это последнее* было только дополнением. Но чувство справедливости, которое унесло их в месть, ослабляется; волнение первого момента успокоилось, всё ещё существует народное представительство, ассамблея, где находились еще несколько людей, достойных уважения, но слабых, без соглашения между ними.
Если в зале остались только монтаньяры, что было очевидно для всех французов, которых не было больше в Конвенте, то Франция будет спасена. Первые ассамблеи собирались, назначали других депутатов, и народное представительство назначало свои заседания в другом месте, а не в Париже. Граждане департаментов не только ждали, стали безразличными, терпели оскорбления, которые им наносили в лице их представителей, имея их суверенные права, но они разделились. Лидеры монтаньяров искусно пользовались этими первыми дрожжами раздора, чтобы заставить их забродить. Они послали множество агентов, чтобы испортить общественное мнение; Они распространили много золота, они отстранили общественных служащих, которые высказывали мнения, противоположные их мнениям; Они вознаграждают тех, кто предан их фракции; Они наказывали, они заключали в тюрьму, угрожали революционным трибуналом, они ввели систему террора, несправедливости и жестокости, которая замораживает мужество слабых людей, то есть речь идет о трех четвертях людей.
Были, тем не менее, отделы, которые показали большую силу. Эр был, одним из первых , кто восстал и принял активные меры. Кальвадос выступил ещё более резко, и Кан, на Севере, казалось, должен был быть наиболее безопасным убежищем, наиболее непоколебимой поддержкой свободы. Администрации дали первые импульсы; администрации восстали по сигналу сопротивления угнетению.
Юг Франции полыхал. Марсель, казалось, сожжет Париж. Бордо, всегда большой, всегда разумный в своих действиях, представил планы для целостности этого крупного предприятия.
Лион, в котором преобладал Маратизм, сбросил свои путы и принял внушительную позу.
Обращения, полные энергии, толпами шли в ассамблею: Депутации всех партий отправились по всей Франции; просили мести, просили восстановления недостойно преследуемых членов.
Сообщалось, что легионы граждан покрывают все дороги Франции; никто не знал их количество. Каждый из коллег, которые приходили повидаться со мной, показывал мне письма своей родины, которые отмечали, что батальоны выступали. Департаменты объединялись, назначали комиссаров, для объединения в центральном комитете, для того, чтобы начать совместное движение.

* Ограничение свободы народным представителям, 2 июня.


@темы: переведенное, мемуары Петиона, жирондисты, Французская революция, Петион