14:22 

Защитная речь Дантона....

~Rudolf~
Процесс Жоржа Жака Дантона.

Протокол заседания революционного трибунала от 13 жерминаля второго года французской республики (2 апреля 1794 г.).


Когда его спросили об имени, фамилии, возрасте, должности и адресе проживания, Дантон назвал свое имя: Жорж-Жак Дантон, возраст 34 года, родился в Арси-сюр-Об, адвокат, депутат Конвента, проживает в Париже на улице Кордельеров. На вопрос о местожительстве Дантон ответил, что им скоро станет небытие, а имя его будет в Пантеоне.
Председатель: Обвиняемый, будьте внимательны к тому, что услышите.
Секретарь зачитал доклад Амара, доклад, повторяющий речь Сен-Жюста в Конвенте от 31 марта от имени Комитета общественного спасения.
Вопрос: Дантон, Национальный Конвент обвиняет Вас в сообщничестве с Дюмурье и поддержке таких проектов, как обращение армии против Парижа, уничтожение республиканского правительства и восстановление монархии.
Ответ: Для моего голоса, который не раз слышали, защищающим дело народа, выступающим и отстаивающим его интересы, не будет никакой трудности в опровержении этой клеветы. Осмелились бы трусы, которые клевещут на меня, атаковать меня в лицо, показаться передо мной, чтобы я их самих покрыл позором, которого они заслуживают? Я сказал уже, и я повторю: скоро моим домом будет небытие, а мое имя будет в Пантеоне!.. Там моя голова ответит всем! Жизнь для меня – бремя, и мне не терпится быть освобожденным от него.
Председатель обвиняемому: Дантон, дерзость указывает на преступление, а умеренность на невиновность. Без сомнения, защита – это законное право, но лишь та защита, которая держится в рамках умеренности и приличия, которая выказывает уважение даже своим обвинителям. Вы приведены сюда верховной властью; вы должны соблюдать ее декреты и заботиться о том, чтобы оправдать себя по всем тем пунктам, по которым вас обвиняют; я прошу вас выполнять сие с точностью, а особенно, ограничиться фактами.
Ответ: Личная дерзость, несомненно, является тем, от чего нужно избавиться, и в ней меня никогда не могли упрекнуть; но дерзость национальная, которую я часто приводил в пример, которой я служил на благо общества, дерзость такого рода допустима и даже необходима в революции, этой дерзостью я горжусь. Когда я вижу, что так тяжко, так несправедливо обвинен, я вправе прибегать к чувству возмущения, которое переполняет меня относительно моих недоброжелателей. Можно ли от такого пламенного революционера, как я, ожидать хладнокровный ответ? Люди моего сорта бесценны, именно на их лбах запечатлен оттиск несмываемой печати свободы, республиканский гений; и именно я обвиняюсь в том, что опустился к ногам гнусных тиранов, выступил против партии свободы, был в сговоре с Мирабо и Дюмурье! И что я получаю в ответ на нерушимую, несгибаемую справедливость!.. И ты, Сен-Жюст, ты ответишь перед потомством за клевету, распространенную против лучшего друга народа, против его самого горячего защитника! Просматривая этот ужасный лист, я чувствую, как содрогается все мое существо.
Дантон собирался продолжить в том же тоне, когда председатель заметил, что трибунал и суверенный народ имеют право требовать у национального представителя отчета в его действиях:
Марат был обвинен, как и вы. Он чувствовал необходимость оправдаться и выполнил эту обязанность как добропорядочный гражданин, чем установил свою невиновность в атмосфере почета, чем обеспечил еще большую любовь и интерес народа к себе. Марат не возмущался действиями своих клеветников; он не возражал против правды, он строго отвечал на обвинения против себя, стремился их опровергнуть, и ему это удалось. Я предлагаю вам эту лучшую модель, и в ваших интересах следовать ей.
Ответ: Я приступлю к своему оправданию, я буду следовать плану защиты, принятому Сен-Жюстом. Я продался Мирабо, Орлеанскому и Дюмурье! Я сторонник роялистов и монархии! Он забыл, что я был назван главой тех, кто выступает против контрреволюционеров, которые мне ненавистны? Я был единомышленником Мирабо! Но все знают, что я боролся с Мирабо, я расстраивал все его планы каждый раз, когда они были фатальными для свободы. Молчал ли я насчет Мирабо, когда защищал Марата, атакованного этим человеком? Не делал ли я больше, чем мы вправе ожидать от обычного гражданина? Не явился ли я, когда хотели избавиться от тирана, в Сен-Клу?
Дантон продолжает: Разве не я объявил в дистрикте Кордельеров о необходимости восстания? Со всей силой своего разума я провоцирую моих обвинителей и требую сравнить меня с ними… Пусть это будет сделано, и я повторно низвергну их в небытие, из которого они уже не смогут подняться... Пусть подлые обманщики появятся, и я сорву с них маски, скрывающие их от общественной мести!
Председатель: Дантон, неприличными выпадами против ваших обвинителей вы не сумеете убедить присяжных в вашей невиновности. Говорите на языке, который может быть услышан; но помните, что те, кто обвиняют вас, пользуются общественным уважением, и нет оснований не рассматривать серьезно их свидетельства.
Ответ: Такой обвиняемый, как я, который знает людей и дела, отвечает перед судьями, но не говорит с ними; я защищаю себя, и я говорю правду.
Никогда ни амбиции, ни жадность не имели власти надо мной; эти страсти никогда не компрометировали меня перед общественным делом; полностью преданный родине, я щедро пожертвовал своим существованием. В этом духе я вел борьбу с Пасторе, Лафайетом, Байи и всеми заговорщиками, которые хотели занять наиболее важные позиции или, еще больше, как можно легче убить свободу. Мне нужно сказать о трех негодяях, развративших Робеспьера. Я могу раскрыть важные вещи, я требую, чтобы я был услышан в спокойной обстановке, спасение страны должно установить этот закон.
Председатель: Долг обвиняемого, его личные интересы требуют, чтобы он изъяснялся ясно и точно по поводу вменяемых ему фактов, от него требуется дать ясное оправдание на каждое обвинение, и только тогда, когда он внесет убеждение в душу судей, он будет достоин некоего доверия и сможет позволить себе обвинения против людей, наделенных доверием общественным. Я рекомендую вам сосредоточиться на вашей защите и не добавлять ничего другого. Весь Конвент обвиняет вас, я не думаю, что в ваш план входит сделать некоторых подозреваемыми; потому что признание обоснованности таких подозрений относительно нескольких человек, когда вас обвиняет весь коллектив, не ослабляет это обвинение.
Ответ: Я возвращаюсь к своей защите. Общеизвестно, что я был избран в Конвент среди меньшинства хороших граждан и испытывал ненависть к плохим. Когда Мирабо пытался скрыться в Марселе, я почувствовал его вероломные намерения, я разоблачил его и вынудил оставаться на месте, так ли ему удалось повлиять на то, говорю я или молчу! Странно, что Национальный конвент и по сей день слеп в отношении меня, и его внезапное прозрение было бы настоящим чудом!
Председатель: Ирония, к которой вы прибегаете, не избавляет вас от упреков, и является лишь маской патриотизма перед обществом для того, чтобы обмануть коллег и тайно благоприятствовать королевской власти. Нет ничего более распространенного, чем шутки и каламбуры ответчиков, которые чувствуют себя придавленными фактами и не в силах их преодолеть.
Ответ: Я в самом деле вспоминаю, что восстановлению королевской власти, восстановлению монархии, защите тирана во время бегства, противопоставил все свои силы, поднял оружие при его переезде, соединяя, в некотором роде, его посланников; если этим я смог зарекомендовать себя как сторонник короля, если показал себя его другом, если эти признаки могут выявить человека, содействующего тирании, в таком случае я признаю себя виновным в совершении этих преступлений. Я говорил с одном стойком патриотом за обедом, он вызвал причину для удаления Барнава и Ламета, покинувших партию народа. Мне очевиден факт любой лжи, я бросаю вызов тому, кто приписывает ее мне. В отношении моих действий, относящихся к Марсову полю, я предлагаю доказать, что они состояли только из чистых намерений, и что, как один из авторов петиции, я должен был быть убит, как и другие, что ко мне были посланы убийцы, чтобы принести меня в жертву бешенству контрреволюционеров. Следовательно, я был желанным объектом для тирании, когда агенты моих жестоких преследователей не смогли убить меня в моем доме в Арси-сюр-Об и попытались нанести мне удар, наиболее ощутимый для человека чести, выдвинув против меня приказ об аресте и пытаясь привести его в исполнение в избирательном корпусе.
Председатель: Не эмигрировали ли вы 17 июля 89 года? Не отправились ли вы в Англию?*
Ответ: Мои шурины отправились в эту страну по коммерческим делам, и я решил воспользоваться возможностью; это преступление? Деспотизм тогда еще превалировал над всем; и тогда мы могли лишь тайно вздыхать о господстве свободы. Я сам был изгнанником, это была ссылка, и я поклялся вернуться во Францию, когда в ней установится свобода.
Председатель: Марат, чьим защитником вы желаете казаться, не вел себя так, когда речь шла о закладывании основ свободы; когда она была еще в колыбели и находилась в окружении наибольшей опасности, он не боялся разделить ее с ней.
Ответ: Я говорю, что Марат дважды уезжал в Англию, и что Дюко и Фонфред обязаны ему своим спасением. В те времена, когда королевская власть была еще очень опасной, я предложил закон Валерия Публиколы, который позволяет убить человека, если он виновен. Я разоблачил Луве; я защищал интересны народа, рискуя своей жизнью, даже тогда, когда патриотов было очень немного. Сущность бывшего министра Лебрена, скрывавшегося под маской, была известна мне, выступая против него, я доказал вину его и Бриссо. Меня обвиняют в том, что я удалился в Арси-сюр-Об за день до 10 августа, накануне борьбы свободных людей с рабством. Относительно этого обвинения я отвечу, что заявил тогда, что или французский народ будет свободен, или я умру; Я прошу в качестве подтверждение этого факта вызвать гражданина Пэана, чтобы он подтвердил, что я добавил: лавры или смерть. Где же те люди, которым было нужно надавить на Дантона, чтобы заставить его показать себя в этот день? Где все эти привилегированные существа, чью энергию он заимствовал? Уже два дня трибунал знает Дантона; он надеется завтра уснуть в объятьях славы, он никогда не просил пощады, и завтра можно будет увидеть, как он совершит полет с эшафота с ясной и спокойной совестью. Петион, оставив коммуну, пришел к Кордельерам, он сказал, что набат должен зазвучать в полночь, а следующий день станет гибелью тирании; он сказал, что атака роялистов была запланирована на ночь, но он устроил так, чтобы это свершилось днем и закончилось к полудню, что победа будет обеспечена для патриотов. Что касается меня, - сказал Дантон, - я не оставил свою секцию, но просил предупредить меня, если что-то случится снова. В течении 12 часов я оставался в моей секции и вновь вернулся туда на следующий день в 9 часов. Такому вот позорному отдыху я предался по мнению докладчика! В муниципалитете, услышав меня, потребовали смерти Манда. Но давайте последуем за Сен-Жюстом в его обвинениях. Фабр, ведущий переговоры со двором, был другом Дантона. И, несомненно, можно представить доказательства мужества, с которым Фабр выносил огонь, обрушившийся на французов. Сторонники двора считали, что с патриотами покончено. Что делал Дантон? чтобы доказать свою приверженность революции. Спросите, в чем польза от появления Дантона в Законодательном собрании? И я отвечаю, что она значительна для общественного блага, и что некоторые из моих действий это доказывают. Я имею право противопоставлять свои услуги, когда они оспариваются, когда я спрашиваю себя, что сделал для Революции. Во время моего министерства шла речь о том, чтобы отправить посла в Лондон для укрепления союза двух народов. Ноэль, контрреволюционный журналист, предложил Лебрена, и я не был против. На упрек в этом я отвечаю, что я не был министром иностранных дел. Я был ознакомлен с планами: я не был деспотом в совете. Ролан покровительствовал Ноэлю; бывший маркиз Шовелен сказал, что Ноэль не был устойчив в принципах и балансировал между молодым человеком, моим восемнадцатилетнем родственником Мергером и другими.
Я представил национальному Конвенту Фабра как умного человека, представил его как автора Филинты и сосредоточие талантов. Я сказал принцу крови, что Орлеанский, размещенный среди национальных представителей, придал бы им большей значимости в глазах Европы. Факт неверен: значимость была такой, какую ему желали придать. Я восстановлю этот факт во всей полноте. Робеспьер сказал: спросите Дантона, почему он устроил выборы Орлеанского: приятно увидеть эту фигуру в Конвенте в качестве депутата-заместителя. Один из судей отметил, что Орлеанский был выбран двадцать четвертым заместителем, и что он им действительно был в установленном рангом порядке.
Дантон продолжает: мне были доставлены 50 миллионов, я признаю; я предложил предоставить точный рассчет; это должно было дать толчок революции.
Свидетель Камбон утверждает, что он знает, что Дантону было предоставлено 400000 ливров для тайных расходов и всего остального, а также 130000 наличными.
Ответ: Я израсходовал открыто 200000 ливров. Эти средства стали рычагами, которыми я привел в действие департаменты. 6000 ливров я предоставил Бийо-Варенну. Я оставил Фабру наличными такую сумму, которая может потребоваться секретарю для полноты его действий, ничего незаконного этим я не совершил. Меня обвиняют в том, что я отдал приказ о спасении Дюпора под прикрытием восстания, согласованного с Меленом, моим подчиненным, доставляющим мне оружие. Я утверждаю, что это абсолютная неправда, и я дал наиболее точные приказы об аресте Дюпора и вызвал в связи с этим Паниса и Дюплена. Этот факт мог скорее касаться Марата, а не меня, так как он старался спасти Дюпора, который хотел убить меня с Ламетом: существует преступный суд взаимоотношений; но я не хотел быть причастным к этому делу, так как не имел твердых доказательств того, что меня хотят убить. Марат имел раздражительный характер, что часто делало его невнимательным к моим наблюдениям, он не слушал и мое мнение относительно двух персон: Ламета и Дюпора.
Меня обвиняли еще: в союзе с Гаде, Бриссо, Барбару и всей проскрибированной фракцией. Я отвечаю, что этот факт очень противоречит недружелюбию, которое оказывали мне эти персоны; Барбару потребовал голов Дантона, Робеспьера и Марата. Что касается фактов, относящихся к моему предполагаемому единству с Дюмурье, я говорю, что видел его только один раз, и дело касалось лица, с которым он враждовал и 17000000, которые я у него потребовал. Это правда, что Дюмурье пытался склонить меня на свою сторону, он пытался польстить моим амбициям, предлагая мне министерство, но я заявил, что желал бы о такой должности только под шум пушек.
Меня упрекают в том, что я имел частные беседы с Дюмурье, что поклялся ему в вечной дружбе во время его предательств. Ответ на это прост. Дюмурье тщеславно претендовал на звание генерала; во время его победы, одержанной в Сен-Мену, я не думал, что он обратит внимание на Марну, поэтому отправил к нему посольство с Фабром, рекомендуя потешить самолюбие этого гордеца. Я сказал Фабру уговорить Дюмурье, который был генералиссимусом, назначить Келлермана главным маршалом Франции. Также мне упоминали Вестермана, но я не имею с ним ничего общего; я знаю, что 10 августа Вестерман вышел из Тюильри, весь покрытый кровью роялистов, и сказал мне, что если бы я дал ему 17000 человек, таких же, как я, он мог бы спасти родину. Судьи должны помнить то заседание якобинцев, на котором Вестерман был тепло принят.
Судья: Не могли бы вы сказать, почему Дюмурье не преследовал пруссаков во время их отступления?
Ответ: Я вмешивался в войну только политическими докладами; военные действия были совершенно чужды мне. Впрочем, я поручил Бийо-Варенну следить за Дюмурье, его и нужно спросить об этом деле. Он имеет свои замечания по предъявленным ему обвинениям.
Судья: Возможно ли, чтобы Бийо-Варенн, изучая проекты Дюмурье, не заметил бы его измены и не разоблачил ее?
Ответ: Легко судить, когда событие общеизвестно, но не тогда, когда будущее скрыто за пеленой. Но, впрочем, Бийо-Варенн делал в Конвенте доклад о Дюмурье и его агентах. Мне казалось, он был сильно озадачен на этот счет. Он не имел определенного мнения об этом хитром обманщике, на стороне которого были все представители: "Дюмурье, - говорил мне Бийо, - или верно нам служит или является предателем. Я не могу решить".
Что касается меня, говорит Дантон, а некоторых отношениях этот человек казался мне подозрительным; я посчитал нужным разоблачить его.
Дантон долгое время говорил с тем пылом, с той энергией, которые использовал в собраниях. Касаясь серии личных обвинений, он затруднялся использовать некоторые движения, вызванные яростью, которые его воодушевляли; его голос стал слабее, что показывало, что ему требуется отдых. Это болезненное состояние ощущалось всеми судьями, которые просили его приостановить свои оправдания и перейти к более спокойному поведению. Дантон послушал просьбы и замолчал.
Последовал допрос некоторых других обвиняемых; на их восклицания общественный обвинитель сказал:
Пора прекратить этот бой, скандальный и для трибунала и для всех тех, кто вас слышит. Я напишу в Конвент, чтобы узнать его желание и последую ему в точности.
Общественный обвинитель: Дантон, вы обвиняетесь в том, что выступали против действий Анрио 31 мая; в том, что вы обвинили его в желании убить вас и потребовали головы этого патриота, который так хорошо служил свободе; в этом вы были согласны с Эро и Лакруа; вы совершили преступные действия, которые должны были стать актом угнетения с вашей стороны, так как вы предсказывали гибель Парижа.
Дантон: Это самая ужасная ложь против меня; я не был противником революции 31 мая ни мыслями, ни действиями, и я резко выступил против мнения Инара; я выступил против предсказаний, я сказал: 50 человек, таких, как мы, было бы достаточно, чтобы мы могли истребить заговорщиков.
Общественный обвинитель: Не желая использовать ваш проект, вы скрыли вашу ярость, вы посмотрели и сказали ему лицемерным тоном: не бойтесь.
Дантон: Задолго до восстания, я предусматривал его возможность, но мы бы не обратились к вооруженным силам, чтобы Конвент не был рабом. Я снова требую свидетелей, которые могли бы меня обвинить, также я призываю выслушать тех, кто может поспособствовать моему освобождению... Я не требовал ареста Анрио, я был одним из его наиболее сильных сторонников.

На открытии третьего заседания Дантон и Лакруа возобновили свои непристойности и в малоуважительных терминах потребовали выслушать их свидетелей: мы увидели, что их цель состоит в том, чтобы поднять народ и возбудить движение ради своего спасения.
Общественный обвинитель, чтобы остановить увеличение этих возмущающих людей выходок, предложил секретарю зачитать постановление, недавно выданное Национальным собранием, согласно которому, любой, кто не уважительно относился к трибуналу, помещался вне дебатов. Это было официально объявлено обвиняемым Дантону и Лакруа, которые имели толпу свидетелей против них и которые стремились все запутать, но только в соответствии с указом Конвента, трибунал воздержался от того, чтобы заслушать этих свидетелей и по которому обвиняемые не могли вызвать своих, что они осуждены только на основе письменных доказательств и должны защищаться только от доказательств такого рода. Он также доложил о попытках Диллона поднять восстание в тюрьмах и поднять заключенных против всех законных, конституционных властей и работали перед народом, чтобы спасти обвиняемых. Затем дебаты были возобновлены.
После нескольких допросов братьев Фрей, Дантон и Лакруа попросили продолжить их защиту, когда общественный обвинитель в соответствии с декретом, согласно которому, судьи будут поставлены под сомнение, если они получили достаточно сведений, а дело длится более трех дней, предложил судьям выступить с их решением.
Они удалились в свои комнаты для обсуждения.
Обвиняемые, главным образом, Дантон и Лакруа роптали на несправедливость и тиранию: мы будем осуждены, не будучи услышанными, сказали они. Они добавили, мы достаточно жили, чтобы заснуть в объятиях славы, пусть нас отведут на эшафот.
Судьи вернулись, обладая информацией, были заданы вопросы, и единогласно было принято следующее решение:
Согласно постановлению трибунала, существовал заговор, целью которого было восстановление монархии, уничтожение национального представительства и республиканского правительства; Дантон, несомненно, причастен к заговору; трибунал, на основе речи общественного обвинителя, приговаривает Дантона к смертной казни в соответствии с законом от 23 вантоза; объявляет права осужденных в соответствии со статьей 2, главы 2 закона от 10 марта 1793 г. Согласно приказу общественного обвинителя приговор должен быть приведен в исполнение в течение 24 часов на площади Революции. Копии должны быть напечатаны и разосланы по всей Республике.


*В тексте, который я переводила 89 год. Конечно же, на самом деле 91.

@темы: Дантон, Французская революция, монтаньяры, переведенное

Комментарии
2017-05-29 в 12:57 

L_Roche
la chouette des clochers vendéens
Спасибо большое за перевод! Потрясающая вещь.

2017-05-29 в 17:01 

~Шиповник~
Огромное спасибо!
Монументальная вещь.

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

French Revolution

главная