~Шиповник~
Представляем Вашему вниманию мемуары Жерома Петиона. Этот человек очень кропотливо всё записал. Огромное ему за это спасибо! :friend:

Написанные после 31 мая 1793 года.

Часть I

Я являюсь одним из наиболее ярких примеров непостоянства народного расположения. Другие сообщат о моментах благополучия моей общественной жизни, я собираюсь говорить о моих несчастьях. Я собираюсь говорить о преследованиях, которые я испытываю с 31 мая. Я доложу обо всём, что случилось со мной с той даты. Возможно, жизнь одного порядочного человека заинтересует честные и чувствительные души. Что касается меня, я нуждаюсь в том, чтобы излить мое сердце, и это мое самое дорогое утешение, рассказывать то, что я испытал.
Долгое время до 31 мая, интриганы и факторы, которые огорчают мою несчастную родину и ведут ее к рабству, делали всё возможное, чтобы разрушить мою репутацию и отнять у меня веру, которыми я наслаждался. Уверенные в том, что я не разделяю из дезорганизующие принципы и их максимы крови, чувствовали, какой вред я мог им нанести, что моё влияние на народ могло бы им навредить. <…>
<…>
Я видел, как люди не переставали изумляться, сравнивая с настоящим, <…>: дело, в том, что они не знают обо всем искусстве клеветы; дело, в том, что они не знают, до какой степени извращенность смогла его усовершенствовать наши дни, что они не имели возможность следить за сетями, подготовленными против меня. Я об этом сказал уже давно, сказал своим друзьям: «Народ будет ненавидеть меня больше, чем любит». Так же я не мог ни войти в место наших заседаний, ни выйти без самых грубых оскорблений и угроз. Сколько раз я слышал мимоходом: «Злодей, мы носим головы на плечах!» и я не сомневаюсь, они планировали убить меня. Надо признаться, они были жестоки для того, чтобы знаки доверия народа стали его ненавистью. Я часто говорил: Так что же? Он не имеет лучшего друга, чем я. <…> Я клянусь, приняв от него смерть, я его не возненавидел бы. Я был и я буду всегда убежден, что он хороший, что он хочет добра, но что он может также нести, все избытки преступления, так же как любовь несет добродетель. Облака скопились над нашими головами, и гроза вот-вот должна была начаться. 31 мая был день, когда заговор должен был вспыхнуть, когда Конвент должен был быть распущен, когда жертвы должны были пасть под железом их убийц. Мрачный звук набата обесцвечивает преграды, корреспонденция останавливается, письма перехватываются, кровожадные предложения повторяются с трибун и от многочисленных групп наполняющих зал Конвента, все говорило о великом бедствии. Нет никаких сомнений, роковой день 31 мая был избран заговорщиками, они поставили печать на эту выдумку: Революция 31 мая, и они имели смелость срывать печати с писем, которые они открывали, которые они читали и затем шли к гражданам, которым они были адресованы.
Эти несчастные называют несчастную революцию мятежом, бесчестным актом, который разрушил свободу, и нашлись довольно подлые люди, власти, предназначенные для того, чтобы аплодировать бесчинствам.
Заговорщики, не смотря на золото, которое у них было, несмотря на их мятежных руководителей, несмотря на их анархические проповеди, не смотря на общий сбор продажных людей, не могли подняться до такой степени, до которой хотели, и вдруг смогли.
До этого дня, я не желал спать в другом месте, кроме своего, несмотря на настоятельные просьбы моей жены и моих друзей. Я уступил, наконец, их требованиям, и провел ночь с 30 по 31 мая в доме на улице Шоссе д’Анти.
Я был у очень порядочных стариков; но невозможно описать страх, который у них был. Они верили, что в любой момент солдаты ворвутся к ним, начнут обыскивать подвал или чердак, что люди окружат их дом и подожгут.
Утром, очень рано, муж и жена вошли в мою спальню, полные горя и сказали, что они не спали всю ночь. Я полагал, что должен был уйти, положение этих хороших людей причиняло мне страдания, и порой я опасался, чтобы с ними ничего не произошло из-за меня.
Я простился с ними и с сожалением уехал. Я пересек все бульвары, которые ведут к улице Рояль. Я встретил патрули, которые мне не сказали ни слова, и я укрылся у гражданина...
Я был хорошо принят; там я нашел Бриссо: мы провели там первую часть утра, полагая ежиминутно, что нас мог рассмотреть портье и некоторые люди в доме, мы собирались быть проданными и что народ ворвется в квартиру, в которой мы находились. Мы уже хорошо рассмотрели помещение и приготовили наш уход. Несчастный случай подумал о том, чтобы нас выявить и увеличил количество народа вокруг места, где мы были: небольшой кусочек бумаги был брошен в камин с большой скоростью, дым от него пошел хлопьями; соседи и жильцы уже собирались; мы закрыли двери, и мы сумели погасить огонь с тем же проворством, с которым он родился.
Первое июня прошло в судорожных движениях. Я был арестован в середине группы. Разъяренные женщины и несколько разгоряченных мужчин угрожали мне. Я обратился к ним с большим хладнокровием. Я пробивался с большим трудом, но за мной следовали и окружили снова.
Я обедал у…* где многие из моих коллег и я, назначили встречу. Мы провели там всю ночь, вытянувшись на стульях и не выходя. Мы условились собраться на следующий день, утром, тридцать два запрещенных и двенадцать членов чрезвычайной комиссии, для того, чтобы принять меры.
Общее волнение, набат отзвонил часть ночи. Несмотря на наши хлопоты, мы смогли объединить только, приблизительно, двадцать членов. Основными были Бриссо, Верньо, Жансонне, Гаде, Бюзо.
Дискуссия состоялась, и мы пришли к выводу - идти в Собрание.
Мы были убеждены в то же самое время, что находимся в опасности, мы решили обратиться речью к французскому народу, основанной на наших принципах, которая обеспечит безопасность нашей памяти, просветит нацию о несчастьях, которые ей угрожают, и подогреть в ней священную любовь к свободе.
В тот самый момент, когда комиссары занимались этой редакцией, брат Рабо Сен-Этьенн вошел и сказал нам с интонацией человека вне себя: «Нет больше Конвента, они ворвались в зал и арестовали депутатов! Спасайся кто может! Спасайся кто может!»
У нас не было времени говорить: разведчик ретировался и каждый из нас ушел. Я был с Гаде; мы направились к дому… Мы добрались до ограждения, когда поняли, что часовой может нас арестовать. Мы резко остановились и пошли на другую улицу, не зная, куда мы идём. Мы совершили большой путь; шум барабанов гремел в ушах и мы не ступали и шага не опасаясь быть пойманными. После многих обходных путей и поворотов, мы дошли до достаточно изолированного места, где мы не заметили охранников. Пока мы решали, мы увидели извозчика.
Разочаровавшись в наших надеждах, не зная, в какую сторону повернуть, не смея войти ни в один дом, мы бродили по улицам; мы пришли в поле с высокой рожью и упали на животы, там мы рассуждали о нашем положении.
Так прошло два с половиной часа; дома выходили на эти поля, несколько людей гуляли, когда мы вошли в рожь, мы были в жестоком сомнении, так как не знали, видели нас или нет. Мы прислушивались, так мы услышали, как несколько людей бродили вокруг ржи; мы не сомневались, в то время что нас обнаружат; мы достали пистолеты из наших карманов и условились сжечь наши корветы.
Люди удалились и мы вздохнули. Тихо было не долго. Другие люди неожиданно появились, и большое количество людей последовательно ходили вокруг ржи, мы быстро поняли, что поля, где мы были, служили для прогулок. Это было воскресенье, и мы отчетливо слышали всё, женщин, детей, которые играли.
Рожь была очень узкая, мы прошли не более десяти футов, и ни одно слово, о которых говорилось, от нас не ускользало. То, чего мы опасались более всего, чтобы нас не почувствовали собаки, не прибежали, не нашли нас и не начали лаять. Мы были в течение семи часов в этом ужасном положении, без еды и воды, не осмеливаясь говорить, лишь несколько слов приглушенным голосом и едва дыша.
Среди всех речей, которые мы услышали, одна, произвела на меня слишком сильное впечатление, чтобы я о ней умолчал. Одна женщина грубо сказала: «Я хотела бы иметь портфели Ролана, Бриссо и Петиона». Конечно, она не знала, что я был так близко от неё. Кроме того, она не знала о нашей отставке.
На девятый час у нас было меньше беспокойства и появилась надежда; Ночь приближалась, упало несколько капель воды, и мы желали, чтобы их упало намного больше. Мы рискнули пойти, было темно. Наш план состоял в том, чтобы преодолеть стену, затем пройти несколько лье по полю и ожидать рассвет в пшенице или во ржи. Шум барабанов звучал непрерывно, и мы услышали крики радости, о которых думали в душе. В течение двух следующих часов, этот столь красивый воинственный припев в былые времена, будил в сердце столь гордые чувства: Пусть нечистая кровь напоит наши поля, мы проливали горькие слёзы. Ах! наши несчастные друзья зарезаны, говорили мы себе. Наша неопределенность была разочарованием! Наши предположения были мрачными!
Через десять с половиной часов мы вышли изо ржи, мы пересекли поля, мы прошли через развалины, держась за руки. В середине спокойствия ночи, мы слышали каждый раз, как кричат часовые: Кто живой? Но эти крики не относились к нам. Мы, наконец, прибыли к подножию стены. Мы намеревались сделать то, что называем вульгарностью низшего уровня. Первый, кто поднимется на стену, должен был снять свою одежду и протянуть её для того, чтобы другой смог подняться. Каким было наше отчаяние, когда, рассматривая стену, мы поняли, что преодолеть её невозможно, так она высока. У нас было две трости; мы пытались вбить их в стену, чтобы увидеть, можно ли достичь вершины, если использовать их как ступени. Но большой размер и твёрдость камней, а так же маленькие щели между ними говорили о том, что это нецелесообразный способ.
Мы пришли к тому, чтобы вернуться в поле и провести там остаток ночи, не зная, что будет с нами на следующий день.
Мы не нашли той же дороги. Встретив яму, в которую мы упали, преодолевая препятствия, мы пришли в другую рожь, где мы сели, ожидая рассвет. Мне не нужно говорить, что мы не знали никакого покоя. Мы стали отсчитывать каждый час. Когда три с половиной часа прошли, мы замыслили пройти в изолированное место, где мы накануне видели извозчика. Мы сошлись на том, что нужно было пробраться за ограждение. Мы заметили часть стены, которая не была закончена или просто обрушилась. Мы были на небольшом расстоянии, когда мы увидели пять или шесть человек стоящих на дороге. Они подошли к нам, и мы полагали, что они нас заподозрят, что они будут нас сопровождать, и мы пошли дальше.

* Вероятно, у Мейлана.

@темы: Петион, Французская революция, жирондисты, мемуары Петиона, переведенное