15:43 

~Шиповник~
Мнение месье Салля, депутата от департамента ла Мёрт, о событии 21 июня 1791 года, произнесённое за трибуной Собрания 15 июля.

Господа,
Перед тем как начать обсуждение важного и сложного случая, который является предметом обсуждения, позвольте мне заметить Собранию, вне зависимости от различия мнений, что нет ничего более неуместного, чем жар, с которым мы обсуждаем этот щекотливый вопрос. Я согласен, честно говоря, что обстоятельства, в которых мы оказались, окружили нас опасностями; я согласен, что все варианты, которые могут нам быть предложены, так же, опасны: я продемонстрирую, что прямые умы, безупречных граждан могут открыто и без какой-либо клеветы принять противоположные стороны. Куда, следовательно, могут привести столько нескромных подозрений, столько напрасных действий? Люди говорят, чтобы оценить патриотизм, который, также, чтит народ, может быть, они считают, что это важно для успеха их дела - чахнуть от необоснованных обвинений с равным ожесточением? Что ж, господа! У меня тоже есть своё мнение в этом вопросе; и я тоже представлю вам его. Без сомнений, я могу заблуждаться; мои противники могут меня обвинить, даже мои комитенты могут осудить меня как плохого патриота: между тем во мне останется осознание моих действий, и ничто не будет способно изменить мои мнения. Поэтому, давайте будем холодны и спокойны, так как жар может сделать нас лишь несправедливыми; постараемся оценить самих себя, чтобы получить уважение народа.
Простите, господа, мое желание немного отступить от темы: я рассмотрел конъюнктуры, в которых мы находимся, и сказал себе: «вне зависимости от того, на чью сторону встанет Собрание, большинство граждан будут недовольны. Либо Людовик XVI остается на троне; либо сойдёт с него: Собрание будут обвинять с одинаковым жаром. Нам важно избегать любого преувеличения мнения, если мы хотим отвести бедствия гражданской войны. Важно сплотить умы вокруг национального Собрания, чтобы подготовить декрет, каким бы он ни был. Поэтому, мы сами должны сплотиться вокруг наших собственных принципов. Надо подавать пример умеренности в обсуждении и повиновения различным его результатам, если мы хотим, чтобы народ, который нас услышит, был умеренным и повиновался закону, когда он будет установлен.
Я собираюсь рассмотреть вопрос, господа; и если я плохо выполню задачу, которую взял на себя, я надеюсь, по крайней мере, что буду верен принципам умеренности, о которых говорил.
Три вопроса касающиеся Людовика XVI. Важно задавать вопросы и обсуждать их: помимо прочего, можно применить это обсуждение к королю и посмотреть, какими будут последствия.
Король был виновен в бегстве?
Король виновен в том, что спасаясь, оставил манифест?
Бегство и манифест короля достаточны, за неимением любого другого доказательства, чтобы доказать, что он в сговоре с генералом Буйе в постановлениях, которые он издал чтобы облегчить вторжение врага к границам, и окружить Короля армией недовольных?
Король был виновен в бегстве?
Этот вопрос задавался много раз; каждая сторона согласится с тем, что бегство короля не является преступлением, так как никакой закон не расценивает это как правонарушение, и, главным образом, не определяет наказания.
Кроме резиденции гражданских служащих, я не видел, чтобы противники проекта пытались сопротивляться этому аргументу.
Я перехожу ко второму вопросу: Король виновен в том, что спасаясь, оставил манифест?
Господа, я далек от того, чтобы скрыть всю неблагонадёжность этого факта. Он должен был возмутить всех французов. Они должны быть ещё более чувствительны, потому что любили монарха, в патриотизм которого они уверовали. Граждане его любили; потому что они думали, что он лидер революции. Они видели, что были обмануты; что конституция никогда не была в его руках; и граждане, которые сегодня хотят конституцию, прежде всего, были этим возмущены. Они видели в этом причину всех расстройств как лидера всех флажков, которыми размахивают уже два года, и вся ненависть накопилась на его голове. Я остро чувствую, господа, оскорбление, нанесённое нации ее первым представителем: но да будет мне позволено об этом сказать, это собрание всей ненависти, весьма естественной, без сомнения, от имени недоверчивого народа ради его зарождающейся свободы – это преувеличение, от которого мы должны защититься. Если Людовик XVI, в знак протеста против новых законов, забыл оскорбления всех государственных врагов, которые собрались после революции, то это протест такого же рода; если чувство момента, раздраженного всеми особенными чувствами, которые смешались, кажется готово успокоить все страхи, лишь бы только Людовик XVI принес жертву: особенно, лишь бы только Людовик XVI, принес в жертву это чувство, несправедливое в этом отношении и в своем предмете и в своей интенсивности, и я горжусь, что я далек от этого мнения.
Я, будучи освобожден, таким образом, от любой ненависти и от любого постороннего чувства, рассматриваю эту деталь в целом. Я повторяю, это – памятник отсутствия патриотизма. И это мне доказало, что Людовик XVI во имя торжества принципов, которые были продиктованы, желал избавить нацию от врагов, и встать во главе недовольных, я добавлю, что эта деталь - памятник вероломства и жестокости.
Людовик XVI в безумном манифесте защищается от конституции; поведение его, мне не кажется, тем не менее, достойным осуждения; ведь, в конце концов, каждый конституционный указ, он был свободен принять или отклонить; он мог их сравнивать между собой, так как они были представлены; он еще был свободен, чтобы отклонить их в итоге, когда он мог бы рассмотреть их в совокупности: ничто не может оправдать решимость его принятия, а затем решимость нарушить свои обязательства.
Между тем, господа, давайте рассмотрим позицию Людовика XVI, и давайте вспомним, главным образом, о деталях этого скандала, когда мятежный возбужденный народ, стремился окружить короля, вооруженный пистолетами и кинжалами, народ хотел внушить ему то, что он желал для своей жизни и что они, собирались вокруг него, чтобы защитить его. Как несчастны условия короля! Кто из нас в подобном положении не был бы обманут притворными тревогами этих подлых придворных, приученных к гибкости и к двуличности? Они не смогли, изменники, убедить в Людовика XVI, что парижский народ был жестоким и дышал только смертью своего короля; что люди департаментов, напротив, были хороши и дали обмануть себя мятежными чувствами парижан. Когда в королевстве полно недовольных, когда большая часть не обратилась к революции только потому что полагала, что король был главой, их любовь к их королю сошлась вокруг его желания? Они не могли сказать ему о том, что он должен был сломить общую волю; но объявить в столице, о том, что это было разоблачение и привести государство к ужасу гражданской войны? Они смогли убедить его в том, что если бы он был свободен, а не подвергся нападению, он смог бы без страха увидеть, что подавляющее большинство нации приняло чувства?
Господа, все это возможно в этой системе, я себе представляю, как Людовик XVI мог иметь слабость принять это, несмотря на конституционные указы. Ещё раз повторяю, я не оправдываю нарушения его обещаний; но я скажу, что он не хотел использовать железо и пламя против нации. Он только защищался от своей присяги; если он был вовлечен в инсинуации нечестивых людей, которые, имели наглость назвать себя сторонниками и друзьями в рамках этого Собрания. Я говорю, с тем смыслом, что не является необоснованным, что Людовик XVI будет жаловаться. Я расскажу позже, как Людовик XVI смотрелся бы, если он планировал использовать силу в поддержку своего манифеста.
Людовик XVI выразил протест против конституции; это дает основания, помимо прочего, полагать, что он считал, что конституция не имеет законной силы. Я чувствую, господа, слабость этого основания. Однако сколько раз мы говорили себе? Пока конституция не будет завершена, механизм будет испытывать трения, которые будут беспокоить во время движения; пока орган будет обсуждать вопросы, которые ему доверены, народ будет волноваться. Народ, который призван по природе вещей, обсуждать сам себя, но который в таком огромном государстве как наше, разумно избегает нашей Конституции. Народ идёт в обратном направлении, и нетерпеливо распространяет ярмо закона, который не был результатом принципов, но только результатом политических размышлений: народ готов к восстанию, он идет к Собранию, и уходит без действия правительства. Несомненно, эта теория, господа, с трудом принесла плоды в самой груди этого Собрания. Стоит ли удивляться тому, что король не знал этого? Его заставили поверить, что нынешнее положение вещей было бы постоянным положением; его убедили, что волнения будут вечными, потому что доклады правительства о наличии конституционного органа, находились в его руках; он думал, что правительство отныне было для него ничтожно, и что конституция была неисполнимой.
Я добавлю, господа, что Национальное собрание само по себе внесло свой вклад в эту ошибку. Действительно, в обстоятельствах, в которых мы оказались, повсюду окружённые агентами старого режима, которые препятствовали выполнению новых законов, мы должны были, на благо вещей, часто брать на себя действия правительства. Мы управляли; мы судили; Мы издавали указы о расположении армии; мы издали множество актов, несомненно, важных для создания конституции, но, тем не менее, находящихся вне компетенции законодательной власти. Итак! Король будет убежден в том, что законодательные органы будут подражать ему, и что его власть будет вечно оспариваться. Он ошибался: он протестовал против этого порядка вещей. Поскольку исполнение её не было полностью ему передано, он скажет, что конституция не подлежит исполнению.
Наконец, господа, абстрагируясь от средств, которые Людовик XVI хотел использовать, чтобы поддержать свой манифест и, продолжая рассматривать эту деталь саму по себе, я это повторяю, эта деталь разгадывается полностью в протесте против учреждения. Что ж! Многие другие протестовали, так же как и он. Около трехсот членов этого Собрания в то время, несли отнюдь не патриотичные заявления, которые не имели никакого иного смысла. Как Собрание вело себя в этой ситуации? Оно говорило: «Эти люди, введённые в заблуждение их гордостью и предрассудками, хотят неуклонно закрыть свои сердца для Конституции; но, несмотря на них, конституция завершена. Они ее увидят, наконец, целиком; они будут ее судить; они увидят, что беспорядки, на которые они жалуются, вполне царили, в то время как она создавалась, но не является их последствием. Тогда они отдадут честь её справедливости. Сегодня именно сбитые с дороги сыновья недооценивают родину, потому что они не смогли испробовать её чарующего вкуса: завтра родина будет спокойна; граждане будут спокойны, конституция будет закончена и прочно установлена, и они будут её любить, потому что она будет их защищать. Невзирая сегодня на их протесты против незаконченного труда, которого они не знают? Невзирая на их ошибки? Главное - это цель; только их ошибки будут непростительны, потому что они будут без повода». Таков был ваш язык, господа, для тех ваших коллег, которые протестовали и которые занимают сегодня в государстве возможно, более видное положение, чем король. Как же вы, будучи снисходительными к ним, сберегли для одного короля всю вашу суровость, как будто он один протестовал против вашего труда; если именно они ошибаются; если обстоятельства, если вы сами, я осмеливаюсь это говорить, содействовали его заблуждению.
Тем не менее, господа, я могу быть строгим, и я скажу, что если кто-то считает Людовика XVI виновным в манифесте, то это знак протеста против конституции.
Я перехожу к третьему вопросу.
Людовик XVI хотел поддержать свой манифест силой оружия?
Людовик XVI, господа, направлялся в Монмеди; граница с этой стороны была открыта для вторжения противника; Генерал Буйе должен был окружить его армией недовольных. Если Людовик XVI хотел всего этого, как я уже говорил, то он - чудовище. Но, Господа, именно согласно деталям мы должны судить: итак, я говорю, отсюда следует множество деталей, что король отдал приказ Буйе, чтобы ревизовать его свиту, но это не доказано никем (по крайней мере, в глазах судьей и вас, судей в этом вопросе), нет никаких доказательств того, я говорю, что Людовик XVI отдал приказ Буйе организовать против Франции враждебные силы: я скажу больше, я скажу, что из письма месье де Буйе, следует, что генерал - единственный, кто имеет такой настрой; что он все еще хочет сегодня вызвать врагов во Францию, и направить руку отцеубийцы с кинжалом в лоно своей родины. Это следует из письма месье де Клинглина, что месье Буйе всё подготовил вместе со своими сообщниками, которых он назвал, некоторые будут арестованы. Имя короля, в качестве главной движущей силы, не найдено ни в одном из изъятых документов ни в одном из перехваченных писем. В середине этого молчания, без всяких формальных доказательств, возможно, что король был введен в заблуждение, в самом деле, против всех правил и более строго, король - является соучастником Буйе?
Но при отсутствии конкретных деталей, мы говорим, что манифест короля, доказывает его соучастие. Король сказал в своем манифесте, что он не хочет конституции; он хочет другого; он хочет править, и это его единственное условие. Я приму, если кто-то хочет, все последствия этих утверждений; Я замечу только, что нам может понадобиться другая конституция без враждебных проектов. Эх! Господа, каких возможностей не дают нам наши оппоненты, отвергая это предложение. Некоторые из них, ряд французских журналистов, прежде всего, не хотят конституции, как они говорят нам; они хотят изгнать короля и дают его сыну регентские советы; те которые хотят сохранить его, и созвать совет, который будет голосовать; те, кто хочет изгнать короля, хотят созвать на его место исполнительный совет из восьмидесяти трех департаментов. Конечно, эти предложения, как правило, призывают сменить форму правления: даже больше, на мой взгляд; они стремятся к тому, чтобы установить анархию вместо господства законов, и возможно, даже, вернуть деспотизм: итогом всего была бы гражданская война. И я уверен, что многие французы думают, так же как и я, и я заявляю здесь, что меня могут заколоть, могут изгнать из Франции, по крайней мере, прежде чем я позволю высшую администрацию, в какой бы форме она ни была, переданную о множество рук. Эти предложения, господа, контрреволюционные. Они, однако, афишируются в великом множестве на всех улицах; они будоражат общество: журналисты печатают это в своих газетах; Из этого заключим, господа, что их намерение состоит в том, чтобы установить эту новую конституцию, то есть совершить эту контрреволюцию насильственными средствами? Нет, господа: эти опасные люди без сомнения еще не являются фракциями, но они стали бы ими, если бы таким было их намерение. Они хотят блага; либо: они не хотят другого оружия, кроме разума. Но почему они утверждают, что Людовик XVI не мог хотеть использовать те же средства, что и они, чтобы проводить изменения, которые он задумывал? Просто они не хотят, чтобы мы думали, что они следуют за Людовиком XVI, как за следствием их фатальной системы. Людовика XVI обманули, так как обманывают сторонников исполнительного совета, Людовик XVI мог хотеть места, где он был бы в безопасности, когда народ в ярости: он мог верить, что его здравый смысл бы торжествовал; Он был в состоянии пренебрегать насильственными замыслами, которые мы предлагали; и учитывая, что явных доказательств нет, что он знал об этом заговоре, я делаю вывод, я, что он действительно им пренебрег.
Я возвращаюсь к своим следствиям; Я утверждаю, что (хотя я являюсь сторонником абсолютной неприкосновенности; хотя я думаю, что король в своих действиях государственных и частных, не должен преследоваться судом, потому что король может быть обвинен полицией в уголовном преступлении только за убийство; потому что король ложно обвинен фракциями или людьми, которые считают себя великими, когда они нападают на него, в связи с чем он может быть вечно отстранен от своих обязанностей и оставить государство без руля) я говорю, что, в принципе, я не считаю, что эта неприкосновенность может сделать короля заговорщиком, который покидает своё место, чтобы встать во главе вражеской армии. Суд мог бы вынести ему приговор, если бы он, действительно, был судим, только тогда, когда он перестал бы быть королем. Это случится тогда, когда король действительно осуществит такие проекты: и хотя закон не был совершен; святой закон восстания, предшествующий любому социальному строю, дал бы право его изгнать. Так что, если бы на самом деле король уехал сознательно, чтобы возглавить проект месье де Буйе я бы требовал, чтобы он был свергнут. Но этих доказательств у меня нет. Таким образом, господа, я прошу, чтобы Собрание официально объявило, что король, который покинет свою позицию, чтобы встать во главе вражеской армии, явится фактом его враждебных действий против государства и будет низложен.
Единственной ошибкой, которую совершил Людовик XVI, я повторю, был протест против конституции. Что ж! Этот случай лишает его прав. И действительно, если король, который не хочет присягнуть конституции при его положении на троне, этим он отказывается от него. <…>* Первый оказывает влияние на всех граждан; их жизни угрожают, их собственность нарушена; все преступления являются результатом жесточайшей войны; и увенчанное чудовище, которое позволяет себе такое покушение, собирает на своей голове все злодеяния, это требует мести. Второй случай, наоборот, сугубо личный и монарх не ставит под угрозу безопасность какого-либо лица, если оно не имеет какого-либо намерения. Так что, я думаю, Господа здесь нужен скорый закон, и я утверждаю, что этот закон невозможно издать против монарха, который бы отказался от своей клятвы.
Напрасно говорить, что это вытекает из природы вещей, и очевидно, если есть преступление, нужно об этом заявить, нужно сперва применить положительный приговор, прежде чем легально его наказать. Собрание, также, объявит два случая отречения; первая, когда король отказывается от своей присяги; второй, когда он бежит за границу после подведения итога Законодательного корпуса, он будет низложен без промедления: Собрание, я могу сказать, здесь выступает как нечто естественное, что является следствием в этой связи, однако, это должно быть высказано в положительной форме. И в самом деле, господа, король является привилегированным человеком; Это естественное состояние вещей; и если какой-либо пункт не был официально объявлен, будет крайне трудно отличить случаи, когда это естественное состояние вещей будет к нему применяться. Он бежал, какими бы ясным не были последствия по отношению к монарху, невозможно будет осуществить его прежде, чем он будет прописан в законе.
Таким образом, если Закон существует, у меня нет ни малейших сомнений: Людовик XVI протестовал против своей присяги; Он должен отречься от престола. Но такого закона нет. В заключение, Господа, всё, что вы предписываете, скажу я, не может быть применено к королю.
Поэтому, я поддерживаю проект комитетов; и чтобы принципы не подлежали сомнению, я предлагаю, чтобы бы постановили следующее.

I

Если король, принеся свою клятву конституции, отречется от неё, этим от отречется от престола.
II

Если король встанет во главе армии чтобы направить силы против нации или если он прикажет своим генералам исполнить такой замысел, или, наконец, если он не будет противиться действиям такого рода, осуществленных в его честь, этим он отречется от престола.
III

Король, отрекаясь от престола, станет обычным гражданином, к которому будут применяться все законы, предписанные для обычных преступлений.

____________________________
Собрание постановило принять эти пункты на этом же заседании.

@темы: переведенное, жирондисты, Французская революция, Салль

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

French Revolution

главная