12:09 

Органт 18+

~Шиповник~
Глава IV

То, чем стали демоны, то, что стало с Сорнитом: Совет, организованный Карлом Великим, совет организованный Идаманом и Еленой.


Мой дорогой Читатель. Следует проговориться,
О том, что в светлейшей Империи вершится.
Народ святой, изгнанный из Рая,
Бывшую небесную паперть атаковал, налегая.
И Господь, у которого молний больше нет
С тех пор как Любовь оказалась на земле,
К ангелу Итуриэль его слова издалека донеслись:
"Возобнови полет, на радугу поднимись;
Ищи меня скорее, в стране ветров,
С молниями, на колесницах, найди боевых коней
С ураганами, с грохотом, средь облаков,
И клетку захвати, чтобы поджарить извращенцев поскорей".
Итуриэль слова услышав, тут же был таков,
Копье в руке сжимает, шлем на голове,
Летит по планеты правой стороне,
Что в страхе пребывает, в буре и в огне.
Там, под горами, что одна на другой стоят,
Страшная пещера далеко извивается,
Черная, глубокая, подобная входу в Ад;
Ужасные скалы, поля вздымаются,
Открываются обломки ужасные,
Развалины разрушенного мира для очей;
С неблагодарного неба несколько лучей,
В день, слабый, темный, страшный,
Кажется, приходят, чтобы умереть от страха,
В месте проживания горя, ужаса и праха.
В карцерах их аквилоны завывают,
И скалы от их гула звучат и изнывают.
Итуриэль голос свой подал в начале,
Мятежные ветры разом замолчали:
От его вида скалы содрогнулись,
Склоны горы под копьем распахнулись.
Короче говоря, большую медную телегу достаёт,
Пучки опасных молний в ней горят,
Усыпанные человеческого рода злом.
Ретивых четырёх коней запряг,
Четырёх гордых жеребцов прыгучих,
Рождённых молниями, стремительных, брыкучих.
И по желанью Бога чтобы во плоти,
Их окрылял не проходящий пыл.
С нетерпением они момента ждали,
И ржали, тряся головами, стремясь выступать,
Покусывая золотой мундштук на дыбы вставали.
Итуриэль смог шторм оседлать,
К повозке он решётку прикрепил,
И молнии сложил в горшки, чтоб не пылали.
Окружил повозку облаком он величавым,
Взлететь упряжку голосом заставил.
Ужасный хаос в небе был,
Святой паркетный пол обрызган был святой водой,
Жгло ноги, гадине проклятой и дурной.
Они скакали как взбешённые между крестов,
Чокались амброзией и благодать вкушали.
Святые ликёры для дворца богов,
Безбожные бесовские горла обжигали.
Некоторые из них высказывали мнение,
Наиболее смелые в бою, взбешенные до умопомрачения,
Ярости своей ужасной подчинялись,
Чашами святыми в Святых наших кидались.
Так же овцой, над которой монашки рыдали, надрывались,
Ах! Следовательно, вот то, влечёт за собой
Гордость, преступность и пьяный разбой.
А Святой Пётр, мог ли, увы, в эту ночь
Спасти добродетель помочь?
Небо! Сможешь смыть свою слабость лишь кровью!
Оскорбление, нанесённое рогоносцу Менелаю,
Менее дорого бандитам Греции стоило.
Пусть героям кончина угрожает!
Пока красотки во французских городах
Ходят вечно все в слезах!
Не плачьте больше и делайте солдат!
Всё это слышал в воздухе густом
Итуриэль, везущий молнии и гром.
Сатана, всё это время размышлял о том
Что вовсе было бы не плохо
Распродать небесный Сион,
И что впрочем, это жилище высокое
Согласовывалось плохо с намерением большим
Потерять Шарля и спрятать Турпина,
Сие предприятие виновник покидая,
Унёс с собою ключ от рая,
Лукавый, с тонкостью играя,
Начал аукцион, его в церкви продавая.
Привратника у Олимпа поставил,
И в наказание привратника платить заставил.
Он вышвырнул за дверь жестоко
Любую добродетель, которая не была металла золотого.
Несколько метров кубических небес купили;
Золотые предметы благодать на алтаре заменили;
Продавали чудеса – купили,
От скупости оракулы вздохнули, взвыли.
Бога любви, Бога бедности продал,
По весу золота милосердие отдал:
Обогатился на козе Амалфее,
Отправил её жить в хлев Иудеи.
Порадуемся еще, нам было оставлено добро
И возможность рыбачить, черт возьми, не понятно за что!
Оставим Церковь, Дьявола и небо,
На некоторое время, потому что скучает, я боюсь,
Мой дорогой читатель, и я возьмусь
Рассказать о более добрых, но малых предметах.
Любовь на нежного Сорнита села,
Как на самого обычного осла,
За ночь без приключений поспела,
В пустыню, где Аделинда спала.
Это больше не хмурые скалы,
Что угрожали Небесам и Аду,
Это сожжённые поля, где надежда умирает,
И жестокое молчание всё заполняет:
В другой раз вы узнаете предание,
Чудесное и редкое очарование,
Как из пустыни жуткой, дикой
Вдруг радостный пейзаж возник.
Тысяча рощ возвышается в полях,
Новое лицо открывает земля;
Там чирикающие птицы в воздухе парят,
Там где ручьи, где Феб сияет:
Видно наверху у горной речки,
У вязов молодых пасутся овечки.
Возвышается душа, прекрасная иллюзия,
Народы этих мест нимфы и сильваны,
Дриады сосны оживляют.
Сердце слышит, и сердце думает что слушает
Как на дудочке или гобое пастух играет,
Филомела, заливаясь слезами музыкой утешается.
Прекрасный дворец на берегу возвышается;
Высокомерная вершина поднимается в небеса,
Инкрустировано всё камнем рубином диковинным,
Сияющая красота издалека видна.
Линда спала; на этом островке зачарованном
Не хватало только блеска её глазам.
О том, что стал ослом Сорнит забыл,
Невежественным ртом её уста накрыл,
Копытом жёстким её прелестей коснулся.
Линда, тем не менее, не проснулась!
Душа часто, наказанием насыщенная
Иссушена идеей быть похищенной.
Осел колебался, имел ли он право,
Которое было у него когда-то.
Сурово нежен был осёл, хотя,
Некоторую деликатность он всё же сохранял;
Страсть его уносила, он страстью горит:
Плоть, плоть его затвердела и стоит
С нею борется, страдает Сорнит;
Плоть настаивает, и бедный осёл уступает.
С нежной любовью в действие вступает
В его сердце коварный план нарастает.
Он был ослом, и воином, который наступает.
На скале мягко распластал её порочно,
И Линды бедра раскрыл очень сочные,
Герой всё больше возбуждается
И плотский грех не прекращается.
Любовь зовет он нежно и сам,
Смотрит на спящую в своих руках.
Он встал на колени; просто так на первый взгляд
Красавица вздрогнула и вдруг пробудилась ото сна.
О чудо! О призрак! Она очнулась!
Видит между коленей со слезами осла!
По-своему он вернул ей чувства,
Во взгляде её я не вижу добра,
Без добродетели, воли и стыдом не пылает,
И сочувствия совсем не знает,
Красота алчна и подозрительна,
Очарован Сорнит истиной.
Шею осла она, ликуя, сжимает,
"Мой дорогой друг, это - ты, тот, кого я обнимаю,
Ты ли это?" – искренне Сорнит
Её счастье скачком подтвердил.
На Линде было магическое кольцо
Сила которого от Неба иль от Дьявола,
Показывала всё в естественном состоянии.
Линде может быть понравился осёл;
Её сердце испытывает приятный бой;
Но голоса она не понимала его.
Заменим его голову, она прикоснулась, она изменила вид
Чтобы они могли поцеловаться,
Чтобы беспечно страсти отдаться!
Давайте изменим эти ноги, и шерсть, которая зудит,
Все изменилось. А дальше не решилась
Остальное изменить, она не торопилась.
Красавица назвала это карою большой;
Но кольцо это было добродетели такой;
Что на остальное оно эффекта не возымело
Будучи освященным; Линда зарыдала и присела.
«Счастье моё, это условие я преодолею;
«У меня будут, по крайней мере, эти голубые глаза,
«Эти губы-розы, твои милые руки, которые лелею,
«И эта белая грудь, к которой грудью прижиматься буду я.
Итак, Сорнит, собою ставший снова
За исключением одним, пользовался нежно и особо,
Правами осла и любовника правами.
Ох! Как сладко быть ослом, скажу я между нами,
В руках любви объекта слабого и дорогого!
Линда растерялась, к тому, что её мучило тянулась,
Дотронуться хотела, но всё же не коснулась.
Счастливые любовники, я остров ваш покину прелестный,
Хотя и с сожалением; позднее моя Муза, словно соловей
Придет и сядет в тени ваших лесов, среди полей
Когда её лира, в убийствах неуместная
Уставшая будет от ссор Королей.
В это время Франции король
На Рейне, в лагере своём совет держал
Месье Эббо, в дурацком красноречии своём,
Расписывал зло, которым прелат Турпин
Им угрожал отсутствием фатальным этим днём.
Карл быстро отвечает: «куда, чёрт возьми, судьба
Этого сына шлюхи занесла?»
Этот король столь добрый, куртуазный очень,
Он до безумия порядочный и честью озабочен,
Бубенчики свой он под себя подмял.
Рассудочно безумным стал и твёрже стали;
Он античную осторожностью свою потерял:
Ни пить, ни есть, мол, больше не желаю,
Если бы он знал, что пить, и есть, и править,
Не хуже сумасшествия, в сети которого попал;
Но он заснул, и он, увы, не лучше был,
Кровью народа он своё сердце опьянил.
Если в его фантазии и плоской и дурной,
Он обладал безумия приятною чертой!
Но злодей не перешагнул небрежно
Пресность всех пороков нежных.
Сарданапалом предпочёл быть он,
И онемело сладострастье грязное его.
От жажды золота в его глотке пересохли своды;
И чтобы обладать им, кожу он содрал с народа.
Он золото имел, но взамен лишился бандит,
Славы и отдыха: Небо за нас ему так мстит.
Я предпочел бы, коль вредный был бы я правитель,
Чтобы народ мой голодал, за что меня и ненавидел.
Народ убегает, в страхе, который его окружает,
Обороняется от трона, который его настигает.
У государя была половина вторая
Мадам Кунегунда которую звали,
Королева, была когда-то мира отрада;
Но стала безжалостной, милосердия не зная,
Приносила в жертву всё своей похотливой злобе,
Смотрела на злодеяния она неколебимым взором.
Карл, спокойный, смотрел, по крайней мере
На злые промыслы; ярость смеялась над этим,
И бедный человеческий род проклинала,
Что с наказанием таким же обижала.
Но я отвлекся здесь от темы;
Я морализирую, а я бы лучше сделал
Коль рассказал о галльских подвигах бы вам,
Про паладинов, про их благородных дам,
Сожалея о грехе Турпина,
Его разыскивая; иль рассказать вам, наконец, открыто
То, что происходит в стане Видукинда.
Когда Герой наш в Хермини отправился
Молодой Идаман организовав Совет тотчас
Сказал: "Саксонцы, ваша армия ослабла и нуждается
Гораздо больше в отдыхе сейчас,
Чем в лавровых венках, в крови, нанизанных на вас.
Без сомнения раздутые их несовершенной славой,
Гордые, утверждают наши враги,
Что в скором времени мы вновь услышим их шаги.
Кто знает зло, которое готовит нам судьба лукавая?
Кто знает, как скоро потеряем мы из виду, право,
И галлов и даже аланов.
О, мой отец! О боль моя! О Видукинд!
Он света белого уже не видит, может быть!
Пятнадцать лет рыданий, ужаса, страданий,
Мы научились бояться судьбы предписаний".
Услышав эту речь Саламан вперед выходит.
Воин горячий; разумный, осторожный воин
Внушал ему лишь отвращенье, его мужество надменное
Не знало рассудка, только сталь священную.
"Ну что! - воскликнул он, схватив ятаган,
Мы ждём пока галльский народ
Рейн перейдёт, и шлейфом тянется война,
И приносит нам закон свой до сих пор?
Я требую, утрат, потерь моих во имя
Направиться во Францию, вплоть до Парижа,
Средь крови, слёз, обломков, коль наш народ унижен
Смыть должен оскорбления, которыми Саксония покрыта.
Я ухожу: прощайте; и коль саксонцы вы
За мной ступайте, умрём иль отомстим".
Когда он говорил, поднялась Елена,
Меч обнаженный подняла решительно и смело.
"Трус, ступай; ведь опасность уже тут:
Ступай, - сказала она, взгляд на землю опустив
Какая-то пустыня, дала вам всем приют
И от опасностей и от зла войны.
Скрась страх свой недостойный
В избытке в твоём сердце находится который,
Что ты боишься, в общем, требую признать
Что лагерь этот, куда противник наш идёт
Не успокаивает вовсе сердце твоё.
Как вам кажется? – ответить я прошу солдат.
Хитрость его, смогла ли, меня ослепить?
Этого будет достаточно, и можете уходить;
Без ваших рук сумеем защититься, смею утверждать.
Мы не пойдем навстречу галльской своре
Но гордо здесь можем их мы ожидать,
Не чтобы уступить, не подчиниться чтобы,
Наши боги нас сумеют поддержать,
И вас научим, как вернуть нам справедливость,
Поскольку стыдно будет вам за эту хитрость".
Воин, что честью и безумием сверкал,
От стыда и ярости своей вскипал;
Но уважение, которое иметь он должен был,
Своею вспыльчивостью задушил.
Ушел он прочь весь пенный от досады,
Стремительно перебирая в уме планы
И средства, чтобы оскорбленье сие смыть
Зашёл в палатку, свою чтоб ярость проглотить.
Елена искусной речью этой
Смогла предотвратить неизбежное бегство
Сотни героев из лагеря смелых,
Которых вовлекло б почётного примера средство.
Саламан, в своей палатке, пленником был,
Жил пятнадцать дней и темных ночей
Вселенная придумала смену света и теней
В его сердце, пораженном ядом живым,
Ему никогда не давалось в себе заблудиться
И под пальцами Морфея скрыться.
Парадных коней мы больше не видим,
Звонкие ноги достигли берегов,
Пренебрегая крепостничеством, любовь
Призвала опасность своим подвижным ликом.
Это не был больше воинственный жар
Которым гордеца зрачок сверкал;
Не видно больше торопливых флангов,
Вздыбленных трубами пылающих грив;
Замерло всё, глаза опустив,
Как будто Ипполит, задумчивый, печальный,
И днём и ночью жили,
К Любви и Марса голосам глухие.


@темы: Сен-Жюст, Органт, переведенное, монтаньяры, Французская революция

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

French Revolution

главная