00:16 

Ответь мне!

~Rudolf~
"Ответ Робеспьеру" Эли Гаде - тот неловкий момент, когда в ответе Робеспьеру ты обвинил не только самого Робеспьера, но и еще десяток человек :shuffle2: страшно представить, как это звучало с трибуны, если от переведенного напечатанного текста мурашки по коже. Эли такой маленький и хрупкий, но его энергия сбивает с ног, а слова завораживают. Напор и ярость, граждане.

Ответ Робеспьеру.
Конвент. Заседание 12 апреля 1793 г.

Граждане, если обличая перед сенатом Рима того, кто сговорился против свободы своей страны, если отвергая Катилину, Цицерон основывал свое обвинение на таких естественных свидетельствах, как те, что Робеспьер имеет про наведенных против меня, Цицерон вызвал бы в душах тех, кто слышал его презрение и возмущение; но если после объявления он просто пришел исполнить болезненную и трудную службу, которую вынужден был исполнять из-за любви к своей стране, Цицерон закончил свою речь шуткой или иронией, Цицерон был исключен из сената; потому что эти люди ненавидели клевету и знали, как наказывать клеветников. Но Цицерон был хорошим человеком; он не обвинял без доказательства: Цицерон не спекулировал на невежестве народа; Цицерон не стремился завоевать авторитет у народа, чтобы захватить республику… Я остановлюсь; что может быть общего между Цицероном и Робеспьером и между Катилиной и мной?
Я разделил на три эпохи клеветническую истории, которую Робеспьер завещал вам: что я сделал в законодательном собрании с момента его формирования до свержения престола; что я сделал в законодательном собрании после свержения монархии до созыва Национального конвента; что я сделал с момента начала работы Национального конвента.
Первая эпоха, которую я должен выделить, так как нужно следовать за обвинением по лабиринту, в который оно было брошено; влияние на назначение министров, влияние на их администрацию; влияние на объявление войны с Австрией; единение с предателями; особенно с Лафайетом; наконец, единение со двором.
Я быстро пройду по фактам, которые уже были продемонстрированы Верньо, и я не собираюсь убеждать тех, кого он не убедил.
Я называю министров!... Но о каких министрах мы можем говорить? Это, вероятно, те голоса, которых публика считает патриотами. Я не вижу преступления в том, что гражданин, среди раздоров и измен вернувшийся на родину, стал служить ей в министерстве среди людей, поддерживающих свободу. Мне, однако, не посчастливилось оказать моей стране такую услугу.
В министерстве министрам-патриотам соответствуют четыре имени: Дюмурье, Серван, Клавьер и Ролан. Что касается Дюмурье, я никогда не слышал о нем раньше, до того, как он стал министром. Если бы не Жансонне, то Учредительное собрание не издало бы указ о восстановлении мира в департаменте Вандея, и именно в его докладе справедливо говорилось о военном таланте, благоразумии и усердии этого генерала. Я не знал, повторюсь, других качеств Дюмурье. Он прибыл в министерство, и, я полагаю, что в список расходов был создан под влиянием Сен-Фуа, придя в министерство, Дюмурье прослыл ревностным патриотом. Вполне естественно, что в момент опасности хорошие граждане объединяются, и возможно, мы были в той ситуации, когда нам надо было объединяться.
Тем не менее, я все еще должен признать, что не был связан с Дюмурье; я немедленно заметил, если бы у этого человека не было никаких моральных принципов, люди, которые не имеют морали, никогда не получат моего внимания. Я скажу больше; когда я убедился, что это истина, я сообщил об этом некоторым друзьям, членам Законодательного собрания, в том числе и председательствующему в данный момент Дельма. К тому времени я был убежден в маленьких проделках Дюмурье, именно я сказал с этой трибуны, когда он был у решетки, его упрекали за измену общественным делам и требовали против него обвинительный декрет.
Те, или большинство из тех, кто сейчас обвиняет меня в сотрудничестве с Дюмурье и поддержке его заговора, не помогли мне в моих усилиях, которые, если бы они были исполнены, могли бы спасти Республику. Во всяком случае, Дюмурье покинул министерство и стал генералом. Это связано со второй эпохой, о которой я начну сейчас говорить и отвечу на обвинения в связях с ним.
К тому же, граждане, я не собирался говорить о том, о чем здесь говорю, что заговор Дюмурье разоблачен, так как все газеты распространили бы массу правдивых фактов, которые я объединил. Я должен сказать, что комитет общей обороны, вернее, собрание большинства членов Ассамблеи, посещавших комитет общей обороны, смогло меня услышать, хотя знали письмо от 12 марта; я высказал свое мнение; и это факт, о котором я не должен умолчать. Дюмурье во время его министерства получил от дипломатического комитета и от чрезвычайной комиссии шесть миллионов на секретные расходы министерства иностранных дел: утверждали, так как это был легкий повод для обвинения, когда настоящих доказательств для обвинения было мало, что мой разрыв с Дюмурье произошел потому что он отказался разделить эти деньги со мной.
Граждане, невозможно дальше допускать злодейства и бесчеловечность! Во-первых, если бы мы хотели взять на себя труд разобраться во всем, мы бы знали, что эта сумма в шесть миллионов, которую Дюмурье получил во время своего министерства, составляла 700,000 ливров; ее предоставил комитет финансов; известно, что Дюмурье получил эти деньги, предоставленные ему в соответствии с декретом, и он был освобожден от отчета по моему предложению.
Я знаю, что были сфабрикованы документы, утверждающие, что отказ Дюмурье был причиной нашего отдаления. Я не был смущен, когда узнал весь этот арсенал клеветы, и где она была сфабрикована, и, возможно, Робеспьер не был бы доволен, если бы я напомнил ему, что Дюросуа и Готье говорили об его поведении; и возможно я имел бы право уличить автора пасквиля, но было бы низостью упрекать его теперь. Что бы там ни было, именно вследствие моего предложения Дюмурье был обязан отчитываться согласно декрету Законодательного собрания.
Это то, что касалось Дюмурье. Теперь перехожу к Сервану. Я должен сказать, что узнал его имя, когда он выпустил свою замечательную работу, названную «Гражданский солдат», что было до того, как он стал министром. Его книга еще заставляет меня надеяться, что однажды свобода восторжествует во Франции. Серван стал министром до того, как я его увидел впервые, и во время его министерства у меня не было никогда с ним связей, которые связывают двух честных людей. Что касается моих связей с Бриссо, связей, которыми я горжусь…(Некоторый шум.) Бриссо борется за свободу, он страдает за нее, он писал в ее честь в то время, когда Робеспьер и не знал, что такое Республика!
Этой связью я горжусь тем более, что в ней я нашел истинную философию, философию не на словах, а на практике, которая не сочетается с пороком, проповедуя добродетель, которая помогает находить счастье в обыденности, которая никогда не позволит получить богатство незаконным путем, я горжусь связью с этим человеком еще больше от того, что нашел в нем верного друга, просвещенного друга. Мои связи с Бриссо заставили меня, даже не зная Клавьера, который приобрел репутацию в сфере науки и финансов еще до нашего знакомства. Я клянусь священной свободой, что не имел никакого влияния на этого человека; я утверждаю, что никогда не нуждался в этом; я заверяю вас в том, что никогда не использовал дружбу, которой он наградил меня. Что касается Ролана, на следующий день после его повышения в министерстве я его увидел у Петиона; в последствие мое уважение к нему было неизменным: я восхищался его непреклонностью, суровостью его характера среди развращенного двора; я восхищаюсь мужеством, с которым он боролся против этого двора; я восхищаюсь мужеством с которым он боролся против еще более мощных фракций, против армии клеветников, против клеветы, оскорблений, издевательств и кинжалов; я восхищался особенно постоянством, с которым он всегда держался скромно среди клеветников, но мои отношения с ним были ограничены, как и с другими министрами, это были чистые отношения уважения и дружбы.
Я могу даже процитировать в этом отношении замечательный факт. В пригороде Бордо есть больница, которая была разрушена; она содержала почти четыре сотни пациентов. Два или три капиталиста Бордо, патриотические негоцианты, которые предоставили деньги, потребовали возмещения; со своей стороны больница потребовала средств; Национальное Собрание переложило на министра внутренних дел заботы о расходах такого характера. От Бордо здесь было два депутата; одним из них был Фонфред; они оставались здесь в течение трех месяцев, чтобы получить от министра внутренних дел 300000 ливров для больницы Бордо. Я сопровождал их к нему; и хотя больница имела по закону все права для получения этих средств, министр выдал только 60000 ливров. Итак, то большое влияние, которое я якобы имел на министра внутренних дел, заключалось лишь в почтении и уважении.
Теперь я скажу о влиянии, которое, как считается, я имел в комитетах Национального Законодательного собрания. Конечно, для меня было бы трудно ответить на обвинения такого рода; я принадлежал в Законодательном собрании, по крайней мере, в то время, о котором я говорю, к законодательному комитету; я подготовил несколько работ, которые показали бесполезность разделения Собрания, по крайней мере, для него. Дипломатический комитет Законодательного собрания был особенно разоблачен в своей клевете, я не входил в него во время своих полномочий в Законодательном собрании. Я не был и не стал членом ни комитета общей защиты, ни комитета двадцати одного, когда Законодательное собрание приняло решение сформировать их; и, конечно, я знаю многих людей, которые были бы очень рады уйти из этого комитета; и эти люди были не очень ярыми патриотами: если бы был туда вовлечен, то только вместе с патриотами. Как возможно, что Робеспьер, относящийся тогда к фельянам, считал, что я мог быть членом этого комитета? Наконец, что я мог сделать там? Я отвечу здесь в целом. Вы обвиняете всю мою политическую карьеру в Законодательном собрании; вы подозрительно относитесь к моему поведению… Что же, моим именем подписан ряд декретов Собрания; вы можете взглянуть на них; если вы найдете хоть один, который можно назвать опасным для свободы, то обвините меня. Но вы никогда не сможете обвинить члена Национального собрания, чтобы сформировать неверное мнение о нем. Но если это правда, что эти декреты могут быть признаны как образцы патриотизма, как возможно, что вы сделали для меня то, что делали тогда аристократические газеты, что вы стремились опорочить мое имя? Граждане, право сделать вывод я оставляю вам.
В комиссии двадцати одного был поставлен вопрос о низложении короля. Я должен повторить здесь то, что я сказал. Но пока Петион утром говорил с этой трибуны, клевета о его речи распространилась повсюду; можно ожидать, что скоро рана будет настолько глубокой, что останется шрам… Вопрос о низложении короля. Я выступил против этой меры только потому, что считал, что низложение короля повлечет за собой еще большие бедствия, я видел, что за этим последует восшествие на престол его сына при регенте Орлеанском. Я думал, и это мнение разделяли многие из моих коллег, что нужно повременить с низложением, но это было прекращено с созывом национального Конвента. Таким образом, все страсти должны были успокоиться, потому что все должны повернуть свои головы к общему желанию: тогда мы были бы наиболее счастливы; мы сделали больше! Таким образом, низложение короля не приветствовалось комитетом двадцати одного; и если меня что-то удивляет в мере, принятой комитетом, то только то, что ее могли превратить в преступление.
Нас упрекали, и это факт, что, вероятно, Верньо избежал заблуждения бессвязной и абсурдной сказки наших обвинителей, которые обвиняли нас в сотрудничестве со двором в то время… Наглые клеветники! Связи со двором! Где ваши доказательства? Ты говоришь, что слышал, что в июле мы вручили записку уважаемому патриоту, который должен был передать его Луи XVI. Ты читал эту записку? И что же ты там увидел? Ты мог увидеть там лишь то, что три добрых гражданина беспокоятся за свободу своей страны, они были скомпрометированы общением с королем, которое имели смелость назвать предательским: «Война, которую мы переживаем, развязана для вас нами; эмигранты подняли оружие от вашего имени; для вас собрались кабинеты Берлина и Вены. Что же, остановите эту коалицию; заставьте эмигрантов разоружиться: только тогда мы сможем поверить, что вы искренне хотите Конституцию. Генерал-предатель стоит во главе нашей армии; очевидно, что он предает нас: удалите его от командования. По Конституции это право принадлежит только вам».
И при каких обстоятельствах состоялась эта речь? Вы не можете забыть, вы, кто публично провозгласил в печати Робеспьера защитником конституции, вы, кто до 10 августа объявлял победителей, вы не можете не обращать внимание. Усилия патриотов 20 июня не удались под сопротивлением двора; еще один подобный провал мог навсегда разрушить свободу; люди старались увидеть то, что хотели, но хорошие граждане видели другое. Их обязанностью было принять все меры, приложить все усилия для восстановления патриотизма и свободы. Но с другой стороны мы использовали это средство, единственное средство, которое не было сделкой со двором, это была записка, переданная через третьи руки, дружеским предостережением. Да, мы использовали это средство, но разве мы пренебрегали теми усилиями патриотов, которые должны помочь, допуская возможность их помощи? Если вы нам не верите, спросите или вспомните, что вам сказали члены Законодательного собрания, составлявшие чрезвычайную комиссию. Они скажут вам, что меры, с помощью которых трон был свергнут 10 августа, предложили те, кого вы обвиняете, именно мы. Они скажут вам, что это мнение было высказано Жансонне в комитете, который склонялся к чрезвычайной комиссии двадцати одного; они скажут вам, вернее, повторят, что декрет об отсрочке именно Верньо составил и зачитал с этой трибуны; они скажут вам, что указ о созыве первичных собраний, указ, отменяющий закон о разделении граждан, указ о созыве всеобщего Собрания составил и озвучил я с этой трибуны.
Но если вы подозреваете весь мир, спросите свидетелей, которые не лгут – газеты того времени. Ах! Конечно, если принц Кобургский прибудет в Париж, то только, чтобы увидеть процесс надо мной, используя точно те же факты, которые вы имеете неосторожность использовать против меня. Он мне сказал: это ты постоянно боролся в Законодательном собрании против предательства двора; ты заявил об этом 9 августа с трибуны: «Да, мы будем спасать страну, несмотря на усилия аристократии и предателей»! Он мне сказал: «Это ты предложил созыв первичных собраний и Национального Конвента, с помощью которого монархия была отменена, а трон разрушен. Ты намного лучше послужил бы нашим интересам, если бы оставил меру, указанную в конституции и способствовал тому, чтобы король остался». Вот какие факты, какие доказательства могли бы быть на моем процессе, чтобы лишить меня головы. Так что, когда Робеспьер использует против меня те же самые факты, я имею право сказать: «Именно ты соучастник Кобурга!» (Аплодисменты правой стороны).
Я перехожу, граждане, к третьей эпохе, то есть к периоду моей работы в Национальном конвенте. И здесь я вынужден признать свою вину: да, я являюсь членом Конвента! И что же! Вы полагали, что надо подготовить преступников и предателей, чтобы не потерять государство; вы поверили бесчестным пасквилям, когда злодейская фракция сообщила, что я должен был предотвратить бурю, а сама удалилась.
Я обвиняю себя в том, что мои избиратели имеют право обвинить меня; но у меня есть достаточно, чтобы оправдать себя мыслью, что я верю, что легче добиться блага молчанием, если нельзя добиться его при звучании моего голоса. Это мои преступления! Это единственное, и я бросаю вызов самым смелым обвинителям здесь, чтобы сформулировать единственный доказанный факт, который довлеет надо мной. Граждане, я мог бы, возможно, оставить вам право судить самим; но среди этих домыслов и подозрений, которые пеленой покрыли глаза некоторых граждан, я могу осудить себя только за то, что позволил утащить себя в ту тину, в которой они надеялись меня похоронить.
Возвращаясь к третьей эпохе и мнимым связям с Дюмурье, я повторю, что ничего подобного никогда не было. Один из моих коллег обратился ко мне, чтобы я просил Дюмурье за его сына, который был в его армии: я ответил ему, что не имею никаких связей с Дюмурье, между тем, я рискнул. Я написал; но я ограничился в этом письме рекомендацией, которая была запрошена для этого молодого человека. Дюмурье не написал мне в ответ. Я получил ответ от офицера его армии, который прибыл в Париж и в то же время вручил мне записку, полностью написанную рукой Дюмурье. В ней генерал просил у военного министерства одного из моих братьев, относившегося к армии Кюстина, и о котором он слышал как об отличном служащем. Я не передал эту записку военному министерству и сохранил ее. Я полагал, что никто в республике не должен был возвыситься иначе, чем благодаря своим талантам. Письмо все еще у меня.
Дюмурье приехал в Париж: ему предшествовала репутация великого полководца. Он был окружен всем великолепием своих побед. Я не искал встреч с ним. Иногда я видел его в комитете, членом которого я был. Я видел его в доме, где в честь него был дан ужин, куда я был приглашен и где я был другом хозяина дома. Я был там всего полчаса и уже покинул дом, когда Марат и его приспешники явились, чтобы подвергнуть его допросу, о котором все говорили. Он пробыл несколько дней в Париже; я говорю о его первой поездке. Но среди тех, кого увидели с Дюмурье, я говорю это публично, меня не было. Именно те люди, которые обвиняют Дюмурье, и этот демарш, не способствуют тому, чтобы у меня сложилось хорошее мнение о его гражданственности. На всех спектаклях в Париже кто всегда находился рядом с ним? Ваш Дантон…
Дантон. Ах! Ты обвиняешь меня! Ты не знаешь мою силу…
Гаде. Ваш Дантон… Если только можно назвать вашим того, кто в числе своих агентов определяет вас в третий ряд.
Дантон. Я отвечу тебе. Я докажу твои преступления. В опере я был не в его ложе, а в соседней. Ты также там был!
Гаде. Я могу предоставить очевидцев человек, которого я упомянул, Фабр д’Эглантин, генерал Сантерр, образующие двор генерала Дюмурье; и я не был удивлен… Это повторялось на всех представлениях; и, обратите внимание, я не хочу указать на преступления какой-либо персоны, я никогда не имел намерений объединить одного человека с другими и распространить его вину на других. Я хочу сказать, что очень глупо приписывать преступления тем, кого считают связанными с тем или иным персонажем, но в то же время, их связь очевидна. Если бы я желал следовать твоей доктрине, Робеспьер, я бы сказал: «Ты обвиняешь Петиона в предательстве общественного дела, я думаю иначе, потому что я считаю его достойным уважения всех хороших людей, и его дружба часто утешает меня от той горечи, которую ты вносишь в мою жизнь».
И наконец, ты говоришь, то – предательство… Что же, так как ты имел с ним дела, не должен ли он прийти к выводу, что и ты предатель тоже? Почему ты говоришь о моих связях с Дюмурье, если это ложь? Почему ты думаешь, что я предатель, если этот человек стал им? Подобной доктрины не было даже у самых варварских народов, она полностью придумана тобой, Робеспьер! (Аплодисменты справа)
В двух словах, я никогда не был связан с Дюмурье, это не выдумки, это факты. Я обвинил его; я говорил по его поводу еще до того, как был раскрыт заговор. Об этом я говорю и сегодня. Из этого не следует, что я разделил его преступные интриги. Завоевателем, победителем я восхищаюсь, заговорщика я осуждаю! Ты думаешь, Брут не любил своих детей? Привязанность Брута к ним была естественна; однако Брут осудил их, так как никто не должен быть пособником преступлений своих детей. Таким образом, даже если Жансонне был связан с Дюмурье, если он восхищался им, считая, что он оказывает большие услуги своей стране, то и ты в тоже время восхищался, при этом провозглашая себя спасителем Республики, в то же время вы осуждаете тех, кто пришел сюда требовать обвинительного декрета против него, в то время, как вы наказываете за преступление даже подозреваемого, что же, Жансонне сможет ответить вам тем же и, как и я, он осудит Дюмурье также, как восхищался им. Я повторяю, я не имею никаких отношений с этим человеком. На все остальное легко было бы ответить в еще более общей манере и сказать Робеспьеру, который обвиняет меня в формировании фракции в Национальном конвенте, где твои доказательства?
Если я слышу это слово, то понимаю под ним объединение людей с целью свержения законного правительства и узурпирования власти. Ну, Робеспьер, кто: ты или я действует таким образом? Ответь мне! Уже давно вы должны были заметить, граждане, что их тактика заключается в том, чтобы обвинять других в том, что сделали сами. Ты провоцировал волнения и разграбления в Париже, но говорят, что я; если они привели к еще более преступным происшествиям, в это виноват ты, но снова обвиняют меня; некоторые разбойники, распространившиеся в секциях Парижа, распространяющие подрывающую власть постановления, это тоже маневры фракции Жиронды!.. Нет нужды мне называть тех, кто использует эту тактику. Вы о них знаете, граждане, это мое наиболее сильное доказательство против них!
Мы образуем фракцию! Если бы это верхом злодейства, это было бы верхом иронии! И вот! Мы ваши жертвы, против которых вы открыто составили общественный заговор в ночь с 9 на 10 марта, мы фракция! Но мы ли пытаемся распространить с трибуны мятежные принципы? Атакуем ли мы трибуны ваших народных обществ, чтобы распространять клевету, подстрекать к грабежам и убийствам? Именно ваши народные общества, остерегайтесь того, что я говорю, так как в них зарождаются покушения на национальное представительство! Мы видим в Парижских секциях, как увеличивается число тех, кого вы называете контрреволюционерами, хотя сами пользуетесь их нескромными услугами. Нет; нас нигде нельзя увидеть в подозрительных обществах, мы имеем дела только с нашими друзьями. Вы бы хотели запретить нам это? Вы бы хотели разрушить связь между депутатами или товарищами, одними и теми же чувствами, одними и теми же принципами, разделением, которое вы провоцируете в Национальном конвенте? Нет, вам не удастся; свобода нас объединяет; мы неотделимы друг от друга! Я заканчиваю обвинение, которое должно естественно выделяться среди других, так как заключается в том, что вы провоцируете войну и горе.
Граждане, позвольте мне сделать заключение; оно спасет мою душу. Когда мы хотели войну, вся Франция хотела ее с нами: только Робеспьер не желал ее, потому что он никогда не хочет того, чего хотят другие. Вопрос был не в том, нравится ли нам это или нет, дело было в защите: армии врагов уже объединились; они вступили на территорию Франции. Была сформирована коалиция, целью которой было уничтожить свободу Франции, вслед за этим объединились и эмигранты. Можем ли мы позволить покорить себя? Ха! Делессар говорил вам: Дюросуа говорил также! Делессар сказал, что нужно ждать, потому что враги были не готовы… Это еще одно сходство, которое я нахожу между Робеспьером и нашими общими друзьями. Таким образом, мы хотели войны; ему пришлось смириться; она была вынужденной для нас, мы должны были начать ее. Мы хотели, народ хотел, так как она принесла нам Республику. Когда она началась, начались неудачи, которые, возможно, они сами подготовили, клевеща на данную меру, на которую, между прочим, повлияли гораздо больше, чем мое мнение в Законодательном собрании, мнение, которое я написал и которое я не озвучил, потому что Собрание утвердило это меру без обсуждения. Как же получилось так, что нас упрекают в начале войны? Граждане, они обвиняют нас после того, как списали на нас все неудачи, словно они ждали этого, но их ожидания не оправдались. Они ждали, что Республика погибнет, делая вид, что хотели этой Республики. Лафайет хотел войны, чтобы быть генералом, мы были согласны с ним… Мы, граждане! Позвольте нам представить здесь тот факт, что Робеспьер хорошо знает, об этом свидетельствуют люди, о которых Робеспьер, наверное, не подозревает, однако, они не могут не подозревать Робеспьера.
Источником грандиозной части клеветы против нас, было наше согласие с Лафайетом. Ссылаясь на то время, на не известную мне историю про ужин с Лафайетом и считая его государственной изменой. Что же, граждане, дела обстоят так. Наши коллеги в Законодательном Собрании, которые сейчас страдают за свободу, я не скажу ничего на свой счет, но так как я вдалеке от каких-либо подозрений, я не думаю, что это может быть дьявольская недоброжелательность, я говорю об этом просто; наши коллеги в Законодательном собрании это Ламарк, однажды пригласивший нас, Дюко, Гранжнева и я, на обед к нему; мы пошли туда; там мы встретили некоторых других депутатов. После обеда нас уговорили посетить друга нашего хозяина, который жил на одном этаже с ним. Едва мы пришли к этому соседу, нам представили Лафайета: как бы случайно, нас не предупредили, так мы, Гранжнев, Дюко и я, давно уже имели свое мнение о Лафайете, не общаясь с ним лично, мы забрали наши трости и шляпы и ушли.
Это случайная встреча, на которой я увиделся с Лафайетом, была пересказана якобинцами как то, что я нахожусь в реальных связях с ним, и так как мы пренебрегли отвечать на эти слухи, вскоре он принял мою благосклонность. Я привел ряд обстоятельств и обращаюсь к доказательствам.
Ты обвиняешь нас в связях с Лафайетом…Но где ты был в тот день, когда взрывы распространялись от Тюильри до зала заседаний Собрания под звуки оваций, которые раздавались в зале вместо того, чтобы поддержать народных представителей? Я, я был за трибуной: я обвиняю, но не так, как это делаешь ты, Робеспьер, а публично. Я обвиняю тебя; предложение, которое я читаю, было подвергнуто поимённой перекличке, в которой у патриотов не было победы. Вот факты; вечный клеветник! что же ты имеешь против меня, если это ваши мечты и ваши обычные оскорбительные домыслы?
Граждане, этого, несомненно, достаточно; я раскрыл перед вами всю свою политическую карьеру: я боролся за свободу не скрываясь во мраке и подвалах; поэтому из попыток меня обвинить доказательствами, которые вы пытались иметь или бессилием, которое вы пытались найти, следует после долгого обдумывания, великое предательство. Однако, с некоторой отвагой они не говорят нам: вот цепь, первое звено которого находится в Лондоне, а последнее в Париже, и она образует золотое кольцо!.. Таким образом, вы обвиняете нас в продажности Англии, в получении от Питта золота для того, чтобы предать нашу родину! Что же! Так где же эти сокровища? Ты, кто обвиняет меня, приди в мой дом, посмотри, что моя жена и дети едят простой хлеб; приди ко мне и посмотри, в какой почетной невзрачности мы живем; посети мой департамент: посмотри, увеличились ли мои земельные наделы; посмотри, как я добираюсь до Собрания, разве в карете, запряженной прекрасными лошадьми?
Бесчестный клеветник! Я продался! Где мои сокровища? Спроси тех, кто знает меня; спроси, был ли я когда-либо доступен для продажности; спроси, есть ли такой слабый человек, который потерпел мое угнетение, есть ли такой сильный человек, чтобы я испугался его, есть ли такой друг, которого бы я предал! Ах! Граждане, почему каждый из нас не может таким образом рассказать обо всей своей жизни! Именно так можно будет понять, кого стоит ценить, а кто достоин порицания, ибо тот, кто всегда был хорошим отцом, хорошим мужем, хорошим другом, всегда будет хорошим гражданином. Общественные добродетели состоят из добродетелей частных, и я чувствую, как надо опасаться тех, кто обращается к народу как санкюлот, но в то же время блещет наглым богатством. Я чувствую, что нужно остерегаться людей, которые называют себя совершенными патриотами, но которые не способны ответить ни на один вопрос о своих частных действиях.
Это значит, что возможно достаточно долго играть роль, к которой мое сознание меня не приучило совсем; пора переходить к тому, к чему обязывает меня мой долг.
Цепь, вы говорите, простирается от Лондона до Парижа! ...Ах! Я тоже так думаю. Это цепь коррупции ... Я в это верю, без этого здесь были бы лишь индивидуумы, аплодирующие вашим движениям и подчиняющиеся вашим желаниям? Да, я понимаю; Питт или любая другая преступная коалиция интригует против нас. Но если бы среди нас был тот, кто хотел бы достичь своих целей, уничтожить Республику и свободу, как бы он действовал? В первую очередь он начал бы развращать общественную мораль, чтобы граждане попали в его руки, в то время, как они еще были в руках священников; он бы вызвал неуважение к Национальному собранию: он бы попытался лишить его доверия; он бы посеял по всей Республике, в первую очередь, по этому городу, в котором работает Конвент, любовь к грабежу, любовь к убийству, он бы услышал голос крови. Если бы он встретил человека, испытывающего ненависть ко всей Франции, он бы воспользовался этим. Он бы принял все меры, чтобы Национальный конвент не выступил против него. Он бы навязывал избирательному корпусу Парижа законы, которые дали бы надежду королям, и если бы случилось так, что Конвент оказался бы разделенным каким-либо вопросом, он бы образовал два мнения, он бы имел вооруженных сторонников двух точек зрения, которые клеветали бы друг на друга. Таким образом, он надеялся бы разделить Конвент. Если бы он был успешным сам по себе, он бы работал в так называемых патриотических обществах, в секциях, где бы заботился о деятельности своих сторонников, чтобы закрепить успех в деле роспуска Конвента. Он бы особенно укреплял эту систему клеветы, в которой он атаковал бы каждого человека, который проявил бы независимое мужество. Вот то, что якобы сделал Питт. Сделал ли так я? Сделали ли так мы?
Граждане, каждый из вас может обдумать ту гипотезу, которую я только что озвучил, но таковы факты, которые я вам предъявил. Я предполагаю, что это заговор был создан при помощи иностранных тайных агентов для того, чтобы дезорганизовать Конвент, этот заговор состоялся. Несомненно, что у этого заговора есть связи с изменой Дюмурье; потому что, я повторю сказанное Верньо, для всех очевидно, что Дюмурье работал в интересах Эгалите. (Ропот.)
Дюмурье был лишь инструментом бесчестного заговора, главой и душой которого был Орлеанский; я возвращу вас к этому непреодолимому доказательству. Кому была нужна измена Дюмурье? Орлеанскому. Очевидно, что главой был он. Можно ли сомневаться? Я не стану рассматривать всю его жизнь; но я знаю, что тот, кто истинно хотел поработить свою страну, не вел бы себя иначе, чем Орлеанский старший с начала революции. Но теперь, вероятно, невозможно узнать, были ли те, кто поддерживал проекты Орлеанского, каковы были те, кто жил в близости с ним, каковы были те, кто агитировал за него на выборах, и избирательный корпус провел это назначение. Каковы они! Мне не нужно указывать на них. Однако эффект от этой тактики я упоминал ранее, это разделение на… (Ропот, движение на публичных трибунах. Давид задает вопрос Гаде.)
Председатель, я прошу вас объяснить Давиду, что я здесь не на допросе, чтобы отвечать на его вопросы.
И заметьте, граждане, что пока я говорю о приятной части амбициозных проектов Орлеанского, я не имею в виду доказательства отчета о декрете, согласно которому его семья изгнана с территории Республики: я никогда не думал, что мнение представителей народа может быть преобразовано в преступление; я дам первый пример уважения к полной свободе мнений; но я не могу забыть обстоятельства, сопровождавшие декрет и отчет об этом декрете. Я не буду говорить об этом, чтобы не возмущать этим рассказом французскую Республику. Я только прошу вас вспомнить, что насилие было основной причиной для декрета об изгнании Бурбонов. Впрочем, я не имею в виду идею, что то, что Орлеанский был принят в Национальный Конвент, где мы нуждались в нем, те люди, которые сейчас его обвиняют, были его последователями. Не сегодня и не в тайне я говорил, что думаю об Орлеанском; и Дантон обвинял меня. Позвольте мне объяснить. Однажды на трибуне Конвента я сделал предположение, также как и в речи, что ему предшествовала, я предположил, что враги свободы желали восстановить монархию во Франции; отмечу, что легко было заметить тех, кто стремился к этому.
На следующий день в семь часов утра Орлеанский пришел ко мне; мое удивление было велико. Он пытался убедить меня, что его абсолютный отказ от королевской семьи был искренним, он попросил меня сказать честно, есть ли у меня опасения по его поводу. Я сказал ему: вы просите, чтобы я сказал откровенно: вам не нужно упрашивать об этом. Я знаю, насколько вы ничтожны и не боюсь вас, но я вижу, что есть люди, которые нуждаются в вас, и это вызывает опасения. Я добавил: у вас есть способ положить этому конец: потребуйте от своего имени у Конвента указ о вашем изгнании из Республики, вашем и вашей семьи, это будет, по крайней мере, почетно. Орлеанский ответил, что Рабо Сент-Этьен уже дал ему этот совет. Он мне сказал, что ему надо посоветоваться, я не помню подробности. На следующий день или спустя пару дней я говорил то же Силлери в Собрании. Он ответил мне: Я поддерживаю это и произнесу речь, после которой он потребует изгнания, потому что сам он ничего сделать не сможет. Это те самые слова, которые он использовал. Я больше не говорил об этом ни с Силлери, ни с Орлеанским. Но признаюсь, что не без удивления я услышал на собрании, на котором звучал отчет по декрету об изгнании семьи Капет, что Силлери говорил председателю: Я прошу слова, чтобы показать, что декрет об удалении королевской семьи имеет ловушку для Конвента. Эти слова и, главным образом, то, что Силлери горячо поддерживал этот декрет, вызвали у меня опасения и увеличили подозрения насчет Орлеанского.
Теперь мог я потребовать, чтобы те, кто может благоприятствовать амбициозным проектам этой семьи, чтобы избежать возмутительной борьбы в Национальном Конвенте, а она была, советовали ему выступить в поддержку собственного изгнания или изгнания его противников? Или те, кто на следующий день с силой боролся, чтобы предотвратить этот декрет, кто с этой трибуны высказывал самые энергичные, самые свободные мнения или же те, кто яростно требовал этого декрета и в случае беспомощности прикладывал все силы для свободы или те, кто возмущались от этого доклада, или те, кто уже праздновал победу, или те, кто гордились тем, что складывали оружие перед одной из женщин этой семьи.
Конечно, граждане, если будет когда-то что-то удивительное для нации, и для истории, и для будущих поколений, без сомнения, это будут трудности среди депутатов Национального Конвента. Но нет, не будет страданий, будет суд порядочных людей. (Аплодисменты)
Таким образом, граждане, это подтверждается: оба заговора связываются, так как у них была общая выгода, они сходились на одной семье, на одном человеке. Что же, кто подготовил 10 марта? Кто, граждане? Я буду иметь мужество сказать, как Верньо, с этой трибуны, когда вы говорите об этом заговоре, который вы вынудили совершиться и который всегда для меня был преступлением.
Это публичное дело; это было провозглашено в присутствии судей народа, муниципальных офицеров; и якобинцев Парижа. В то время как этот новый Магомет, окутанный таинственной жертвой, был поражен, его Омар назвал его в своих заметках и другие возложили задачу. Также Национальный Конвент был поражен, появились жертвы.
Но, граждане, не думайте, что если вы избежали этой опасности, то не готовится новая. Подумайте еще раз, послушайте.



@темы: Гаде, Французская революция, жирондисты, переведенное

Комментарии
2016-09-09 в 05:33 

L_Roche
la chouette des clochers vendéens
Да, завораживает ❤❤❤ как там Робеспьера с кресла не снесло таким напором)

2016-09-09 в 06:23 

~Шиповник~
Браво, Гаде! Ты великолепен! Ты просто силища! :hlop:
О, Боже, какой мужчина! Я хочу от тебя сына! :buh:

Спасибо за перевод, друг! :friend:

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

French Revolution

главная